Национальный вопрос.

Израиль, Ришон, ресторан, ноябрь, чей-то день рождения, стол с яствами.

Уже мало привлекательная для меня тарелка моего прибора отодвинута чуть к середине стола, где присоединилась к половине стопки, еще ледяной финской водки (другое я давно не пью) и присоседилась к почти нетронутому блюду с какими то грибами под каким то соусом. В ней, в тарелке, загрустил недоеденный блин с икрой, какая-то красная вяленая, таявшая во рту рыба, тертая морковь с перцем и красное пятно от хрена. Не то чтобы я каждый день ел это меню. Каждый день это курица, или индюк, или жареный карп. Каждый день это хумус, бурекасы, сметана, и огурцы (их тереть не нужно), спагетти и сосиски. Но сегодня праздник и ассортимент блюд впечатляет. Но желудок один, да и напольным весам становится тяжело и грустно, когда я решаюсь ими воспользоваться. Кроме того, как говаривал Планше: «Сколько бы ты не съел, а поел один раз».
Все. Можно опять идти плясать, а там и горячее подоспеет. Я заказывал телячий язык.
Хороший ресторан, но жутко накурено и оркестр орет так, что для того чтобы что-то сказать соседу, нужно орать, а от этого в такой дымной атмосфере кашель. Кондиционеры у них на каком-то замкнутом цикле, наверное. Воздух охлаждают, но и только.
Русские, песни от довоенных до постсоветских. Раз сыграли «Семь сорок», но Читать далее

Удивительно педерастическое небо.

Небо было удивительно педерастическим. Солнце уже взошло, но было не высоко, и небо представлялось педерастической мантией большого огненного короля.

Море было тоже педерастическим. Чуть-чуть другим, но на горизонте, видимо из-за белых барашков волн, педерастическое море сливалось с педерастичностью неба и горизонт исчезал. Горизонт терялся в педерастичности стихий.

Педерастическим было сегодня все. Трава отливала педерастичностью, видимо отражая небо, цветы, которыми было усыпано поле, были настолько нежно педерастическими, что изумляли глаза на них смотрящих. Девушка рядом с ним, только проснулась и открыла свои педерастические глаза.
— Хочешь ягод — спросила она?
Педераска, кулечек с которой она протянула ему, была тоже удивительно педерастической в тон педерастическому сарафану девушки. Он знал, что это кислые ягоды.
— Нет, не хочу.
— Мы вчера, на пристани, так с тобой натанцевались, что убежав в поле, и найдя эту поляну, сразу уснули. Поцелуй меня, милый. Сказала девушка и ее сарафан соскользнул на траву подставив под лучи восходяшего солнца ее нагое тело.
— Извини, — сказал юноша – что не сказал тебе вчера. Но мы так красиво танцевали. Извини – я, голубой.
— Что? — спросила девушка, встав над ним, ничуть не стесняясь своей наготы. – Ты, голубой?
— Да – ответил юноша, — я, голубой.
Девушка презрительно оглядела его –
— Нет, это ягоды голубые, это небо голубое, это море голубое, это мои глаза голубые… А ты, а ты… Ты — пидар! ПИДАР!!!
.
.

© Copyright: Ростовцев Сергей, 2008
Свидетельство о публикации №1804210461
Дата публикации подтвержденной Copyright — 21.04.2008 18:39

Оранжевые цветы для Политковской.

11.10.2006

Смерть Анны Политковской стала для меня самой грустной новостью, прошедшей недели. Но я живу далеко, там, где людей убивают просто так, а не за какие-то дела. Версии, которые высказывались и высказываются, казались бы мне, просто смешными, если бы не трагизм той ситуации, когда погиб человек. Извините меня, те, кто лично знал Анну, и поверьте, если бы сегодня или пятнадцать лет назад, я не мог бы оказаться на ее месте, мне бы и не пришел в голову тот сюжет событий, с которым я решил вас познакомить. Но прошу вас учесть – мнение автора, редко совпадает с высказываемыми им мыслями. Не обвиняйте меня в кощунстве.

Оранжевые цветы для Политковской.

Лара шла по теплице, поливая грядки оранжевых цветов, которые ей и ее Гоче, заказали к событиям 2008 года. Заказ был большой и выгодный. Стоило поработать. Цветы, которых было уже много и в прошлом году, а в нынешнем вообще навалило, нужно было уничтожать. В 2008, они должны были стать неожиданностью. Как раз сейчас они распустились и стали необыкновенно красивы. Уничтожать эти прекрасные цветы будет жалко, хотя за них будет уплачено очень неплохо.
Потом они решили купить в Сванетии дом с виноградником. Ее двое детей, живущих у мамы Гочи в Тбилиси, тоже любят Сванетию. Сванетия наша Родина. Лара представила, как они будут давить виноград. В детстве, в доме у отца Лары, давили виноград. Потом отца отправили в Сибирь и больше они о нем не слышали. Жив ли он? Восемнадцать лет прошло.
Позвонил сотовый.
— Лар, дорогая, у нас проблемы – звонил Гоча.
— Какие проблемы, дорогой.
— Наша «крыша» заканчивается. Меня заранее предупредили. Говорят, дней через пять задержат и депортируют в Тбилиси.
— Сколько это будет стоить?
— От этого не откупишься. Это сама «крыша» сказал. Все что, он может, это предупредить. Через четыре, пять часов я буду, а ты начинай… ты знаешь?
— Знаю. А ничего нельзя придумать?
— Придумай. Что тут придумаешь? Это же, как обвал.
— Хорошо. Я жду тебя и начну.

Прошло три часа. Лара достала из глубоких тайников деньги и золото, и переложила их в два тайника, из которых их быстро можно было взять. По пути она нечаяно разбила тарелку из дорогого сервиза купленного всего неделю назад.
— Ерунда – сказала она сама себе – это все придется оставить.
И ей стало обидно за деньги, отданные за этот красивый сервиз.
Ей казалось, что у нее поднялась температура. Хотелось уснуть, и чтобы эти новости оказались плохим сном. Она знала, что это не сон. Сон это домик с виноградником. Сон это как она с детьми, будет давить виноград, а женщинам этого и не полагалось.
Она зашла в теплицу, и на нее глянули ряды красивейших, оранжевых цветов.
— А с вами, что будет?
Она развела лепестки одного цветка. Чисто и красиво. Захотелось выть.
— Главное, чтоб дети были здоровы – утешила она себя и расплакалась. И тут она поняла, как спасти хотя бы цветы и все-таки уехать в Тбилиси не с той мелочью, которая у них собралась до сих пор.

Когда пришел Гоча, она была серьезна и сосредоточена.
— Слушай, а если бы сейчас убили кого-то из оранжевых в России? Немцова или Каспарова? Какие бы цветы покупали бы на его похороны?
— Ты что женщина, вместо Тбилиси хочешь в Магадан?
— Ты же мужчина и у тебя дети. Мне стыдно, что я так говорю, извини. Но что делать?
— Их же охраняют.
— А кого не охраняют? Мы что, зря это все растили?
— Какого-нибудь журналиста…
— Или журналистку?
— Я знаю, где живет Политковская. Но если кого убивать, так киллерам платят больше.
— А потом самих убивают. Где живет эта Политковская?

Послесловие.

Когда отпевали Анну Политковскую, то после панихиды, горы оранжевых цветов были сложены к ее гробу.
.
.

© Copyright: Ростовцев Сергей, 2006
Свидетельство о публикации №1610110085
Дата публикации подтвержденной Copyright — 11.10.2006 07:11

Мусоровоз или пять минут на автобусной остановке.

Израиль, центр страны. 07.18 утра.

Утром, возвращаясь с работы, после ночной смены, я пришел на автобусную остановку. Автобуса можно было ждать минут двадцать, и я сел на каменный парапет, высотою в полметра, окружавший магазин, около которого и находилась остановка, достал кулек с семечками и стал их лущить, сбрасывая лузгу, в другой кулек. Сорить я не люблю, а с семечками не так жаль времени, потраченного на ожидание ходящих, когда им вздумается автобусов «Эгеда». Так и езжу, с двумя кульками в рюкзаке, не считая еды и питья, которое, правда, едет только в одну сторону – на работу.
Вдруг к остановке подкатила полиция. Полицейский, вышедший из машины, направился под навес остановки, где, как я в этот момент заметил, никого не было. На скамейке под навесом стоял одинокий кулек. Полицейский заглянул в него, и смело взял.
— Идиот –подумал я – а если там все-таки чего-то замаскировали?
Дело в том, что наши мусульманские братья, все время хотят нас взорвать. Но мы научились. Я уже лично видел, как два раза, вот в таких пакетах обнаружили и расстреляли взрывное устройство, но на моей памяти, от такого устройства никто не погиб, а живу я в стране, почти двадцать лет. Не хватают израильтяне руками что не попадя.
Полицейский вышел с этим кульком, и я понял, что в кульке действительно бомбой и не пахло. Это был желто-коричневый пакет, с логотипом Тив-Тама. В пакете, сквозь почти прозрачный материал, просвечивали три пивных бутылки (по израильским масштабам хозяин кулька, был пьяница) и пустая коробка из под какой-то снеди и судя по неоднородному цвету, с ее остатками. Вид у пакета был такой замусоленный, который умышлено, можно было бы, придать ему, только для того, что бы его никто не хотел взять. Так что, на взрывпакет, это действительно, никак не тянуло. Забыл его наверно, «пьяница» так: задремал в ожидании «Эгеда», а когда открыл глаза – автобус. Вот и прыгнул в автобус, забыв о пакете. Цена бутылок равнялась трем шекелям, а это как пятнадцать копеек в советское время – возвращаться за пакетом, не будет даже бомж. Цена билета на автобус – пять тридцать, а цена содержимого в пакете, (даже предположив, что коробка не разовая) была не больше пяти шекелей. А уж до пяти, даже местные кассирши, считать умеют.

Полицейский держал этот пакет очень брезгливо.

Он оглянулся вокруг, но мусорника, в пределах видимости, ни где не было. Но полицейский еще раз осмотрел местность, да так внимательно, как будто выискивал улики только что совершенного преступления.
Но мусорника, все равно не было, сколько местность не осматривай.
Вообще о тупости израильской полиции, в народе ходят легенды. В Израиле полицию не любят. Солдат любят, а полицию, нет. А за что ж ее любить? Самодовольные бездельники, просто легально грабящие народ. Если у полиции, нет шансов получить штраф и дело не откроют или даже открыв, закрывают за отсутствием общественного интереса. И правильно, какой к делу может быть интерес, когда министерству полиции, в случае его раскрытия, ничего не перепадет.
То, что Израиль не захлестнула волна уголовщины, можно смело отнести к еврейской ментальности и нелюбви к беспределу, а вовсе не заслугами нашей полиции. Да и девушки наши служат в спецназах, да и пистолеты торчат из-за пояса, каждого третьего, поди по преступай закон в этих условиях. Только и остается бандитам, грабеж банков. Грабителей банков не трогает никто из людей, а полиция их поймать и так не способна. Да и не ловит. Все застраховано. Полиции с этого ничего не перепадает. Поэтому если сам грабитель, не сообщит, нерепятствующей ему охране банка, что его пистолет игрушечный (кто же на дело возмет настоящий – из него ведь случайно кого-нибудь убить можно), или не уснет, на скамейке напротив ограбленного банка, присев передохнуть после удачного ограбления, или не побежит в газету давать интервью о том, как он это ловко провернул – его не поймают. Банки у нас, любят не больше, чем полицию.
Тем временем, полицейский подошел к бордюру и посмотрел нельзя ли за него выбросить этот грязный кулек с мусором. Все кто ожидал автобуса, замер, в ожидании того, как полицейский совершит правонарушение, оцениваемое штрафом до пяти тысяч шекелей. Полицейскому было плевать и на нашу реакцию, и на все законы, но до него вдруг дошло, что как только он уедет, кто-нибудь опять позвонит в полицию и сообщит о xефец хашуд (так у нас называют подозрительный объект), лежащий за парапетом, и вновь ему придется сюда ехать. Такая перспектива полисмена, не обрадовала и он вновь, с безнадежной тоской, почти, как Понтий Пилат, вынесший смертный приговор блаженному, осмотрел улицу. Мусорника не было. Да и откуда ему было вдруг возникнуть? Будущие пассажиры автобуса наградили этот взгляд, презрительным смешком. Автобусы не появлялись, и все ждали продолжения «мусорной» драмы.
Полицейский потянулся к чему-то внутри пакета, и на его низколобом обезьяньем челе офицера полиции, отразилась мысль разбросать содержимое пакета, тогда на разбросанный мусор, пригласят не его, а дворника из муниципалитета.
Остановка затихла. Все глядели на руку начавшую вынимать из кулька, одну из бутылок.
Каким бы тупым не был мент, но тут он сообразил, что провести такое действо, на глазах двух десятков человек, может оказаться себе дороже. Дело даже не в штрафе, а в том, что он скидывая проблему с себя, перекладывал ее, не на какого-то, бесправного и потому несчастного гражданина, а на муниципалитет, который вполне мог за себя постаять.
Ведь получалось, что после того, как работники муниципалитета, с раннего утра убрали территорию, он наведет на ней беспорядок и как знать, возможно, станет причиной какого-то несчастного случая. При свидетелях?
Мент, брезгливо разжал пальцы и уже поднятая бутылка, скользнула опять в пакет.
Остановка вздохнула облегченно, а мент громко скрипнул зубами, к будущей радости своего стоматолога.
В этот момент, из пакета неожиданно что то потекло. Видимо приподнятая и отпущенная вниз бутылка приоткрыла полиэтиленовую коробку с остатками подливы бывшего обеда, или растревожила недопитое пиво другой, горизонтально лежащей бутылки.
Мент, инстинктивно вытянул руку и едва успел убрать из под «питательных» капель, свои ноги обутые в сандали — и без носков.
Не знаю как другие будущие пассажиры, но я заметил эту прелесть только в этот момент. Рыжие сандали, удивительно гамонировали с черным поводком ведущим к пистолету в черной же кобуре, голубой рубашке и синим брюкам.
Я обругал себя, за проявленную еще раз, непростительную невнимательность к персонажу, своего будущего рассказа, который в это время понес, на вытянутой руке, второго героя происходящей драмы, пакет с мусором, к полицейской машине, с эмблемой трех лучей мерседеса.
Продолжая отводить руку в сторону, он открыл багажник и еще подержав мусорный пакет на весу, вдруг все стечет, и не дождавшись положил пакет в багажник, резко захлопнув его.
Когда он направился к своей водительской двери, реакция всех находившихся на остановке, его на секунду остановила. Все хохотали. Из промзоны, утром из ночной смены, возвращались в основном выходцы из союза.
Мой сосед, хохотавший до слез, скорчившись на парапете и похлопывая его ладошкой, причитал:
— Мусоровоз, он и есть мусоровоз. Мусоровоз, он и есть мусоровоз, даже если он, мерседес.

Израиль, центр страны. 07.23 утра. Из-за угла появился зелененький автобус «Эгеда», но номер его маршрута, никого из находившихся на остановке, не заинтересовал.
Но скука прошла и без семечек. Кстати, я уже неделю вожу с собой, в рюкзаке, пакет с лузгой.
Я достал пакет, обернул его кусочком туалетной бумаги, лежавшей в сумке, и вставил это, в еще один почти непрозрачный, черный пакет. И плотно завязал. Получился пакет, по объему соответствующий двум, двум с половиной, литрам.
Когда подъедет мой автобус, я оставлю его на парапете.
Есть, кому его убрать. Жаль, что бутылку с водой, и оставил на работе и того, что я этого уже не увижу.

© Copyright: Ростовцев Сергей, 2007
Свидетельство о публикации №1708190021
Дата публикации подтвержденной Copyright — 19.08.2007 00:38

Номера.

Его считали местным дурачком. Он знал об этом, но это его не тревожило. Не стоило обращать на это внимание. Он понимал магию цифр, и цифры дарили ему счастье.
После того как он заканчивал помогать матери в коровнике и в огороде, в самый жаркий час, когда до вершины солнечного пути оставалось один или два солнечных диска, он садился под раскидистым деревом сирени, у трассы, проходившей по краю деревни и смотрел номера проезжающих машин.
Ни кто ничего не понимал в этих номерах, а он, ни кому не собирался об этом рассказывать.
Люди глупы. Им бы только кого-нибудь осмеять.
Вот проехала машина с номером, заканчивающимся на 88. Конечно, 88 в конце номера, вовсе не то, что в начале. Но все равно он произнес магическое
— 88 дай удачу!
День начинался очень хорошо. Плохо когда первой же цифрой шло 13. Да еще если в самом начале номера, то можно было прямо идти домой. Ничего хорошего в такие дни вообще не происходило.
День, начавшийся на 88, пусть даже в конце номера, сулил удачу. Это удачное начало дня. Сегодня обязательно что-то произойдет.
Машины пролетали и чаще их номера ни о чем не говорили. Конечно, если вдуматься 31 это те же тринадцать, поставленные в другом порядке. Он не любил 31. Но и восемьдесят один, тоже был неясен. Почти 18, но наоборот.

Двойные номера, кроме 00, это хорошие цифры.

Один один – «сам себе господин», говорил, что вечером никакой тяжелой работы ему не поручат.

Два два – «ласковые слова» означал намечающуюся похвалу.

Три три – «на море смотри» сулил путешествие в дальние страны.
Он пока не выезжал из своей деревни, но верил, что ему уготована судьба великого путешественника.

Четыре четыре – «все довольны в мире» был хорош тем, что хотя лично ему ни каких выгод не приносил, но позволял порадоваться общественному благополучию.
И он радовался. Потому что если не радоваться, когда другим хорошо, ни кто не порадуется, когда хорошо тебе.

Пять пять – «радуйся опять» ну тут и объяснять нечего. 55 возвращала прошлые, забытые радости. Эти радости можно было вспомнить. А уж когда радоваться было нечему, это было вовсе не последнее дело.

Шесть шесть – «вкусно будем есть». Конечно, речь шла о еде в путешествиях. Он представлял различные, невиданные и не попробованные яства. Это всегда было разноцветным, но с преобладанием красного цвета.
Красным было мясо. Красным было вино. Красным было мясо, которое было очень вкусным. Когда в селе кто-то забивал бычка, мать приглашали в гости, и она приносила ему кусок красного, только зажаренного мяса. Мясо было вкусным, но то мясо, которое предвещало 66 было намного вкуснее. Да разве только мясо…

Семь семь — «огорчаться незачем» могло многих, многому научить. Что толку было огорчаться? От этого никогда не становилось лучше и радостней. Но все равно, об этом как-то забывалось, а вот 77 всегда спешило об этом напомнить.

Восемь восемь – «дай удачу». Эх, о чем только не помечтаешь, когда пролетит белая или серебристая машина с таким цифрами в начале номера?
Тут открывается весь мир. Нет в этом мире ничего недостижимого. Вот оно, на блюдечке – иди и бери. И никто, ни кто этому помешать не может.
Но 88 в конце номера, это тоже неплохо. В конце концов, радоваться тому счастью, которое у тебя уже есть, тоже здорово. Ведь просто дышать, пить, есть … даже если это просто хлеб – на самом деле, счастье. Просто что бы понять, что это счастье, нужно немножко не подышать, или долго не пить. А что такое быть голодным уж наверняка знает всякий.

Но самое большое счастье, было увидеть 18.
Восемнадцать встречались редко. Почему-то так выходило, что восемнадцать можно было увидеть не чаще двух раз за день. И уж совсем было обидно, когда и этого не было.

18 это значит и путешествие и красивая женщина, которая полюбит тебя и родит тебе детей. Твоих детей, которые никогда не будут над тобой смеяться.
18 это значит, что всю жизнь ты будешь видеть, что-то новое. Новые города, улицы, страны. Это значит, что жить ты будешь в новых домах. Это значит, что каждый, кто встретит тебя, вежливо и с уважением поклонится тебе. Это значит, что ты сможешь сделать что-то такое, что даст тебе все это и от чего ты будешь всегда полностью и бесповоротно счастлив.

Солнце уже перешло свою высшую точку и начало опускаться. Скоро тень сирени переползет на другую сторону, и тогда нельзя будет наблюдать за дорогой, машинами и их номерами, из тени. А этим летом уж очень печет.
44, 33, 69 … 69 говорило о возможной перемене. Вот только хорошей или плохой….?

И вдруг его легкие наполнились ожиданием. Он почувствовал, что это приближается. Огромная серебряная машина несла на себе номер 18 888 18

18 888 18 !!!
18 888 18 !!!
18 888 18 !!!

Это был предел! Это было счастье! Это было мгновение, которое ни кто и никогда у него не сможет отнять.

© Copyright: Ростовцев Сергей, 2009
Свидетельство о публикации №1908260453
Дата публикации подтвержденной Copyright — 26.08.2009 11:36

Автобус был длинный и желтый.

Автобус был длинный и желтый. Его плавно качало, когда мимо него проносились девятиэтажные кварталы.

Было полпервого ночи. Автобус был почти пустой, но мне нравилось стоять на задней площадке пружинить ногами и смотреть, как остаются сзади пустые дребезжащие троллейбусы.

На остановке никого не было. Водитель вылез из кабины и начал регулировать зеркало.

Чуть за остановкой стояла, видимо сорящаяся парочка. Парень, что-то взволнованно говорил… девушка повернулась…

Это была Марина.

… парень пытался ее задержать, но Марина побежала и впрыгнула в автобус. Парень хотел вскочить следом, но дверь захлопнулась и он несколько секунд бежал за автобусом маша кулаком в сторону зеркальца водителя. Читать далее