Творческая биография.

Предисловие:

Я, Сергей Ростовцев, заразившийся вирусом писательства много лет назад, не только что-то всё время пишу, но и изредка пытаюсь это опубликовать, посылая на различные конкурсы.
И вот, на одном из конкурсов, кроме того что я пишу, пожелали ознакомиться с моей творческой биографией.
Я подумал, что это занятно и возможно будет интересно не только организаторам конкурса, но и мне самому. Поэтому, вместо того, чтобы выдумывать свои литературные успехи, я решил подробно проследить, как во мне возникло и как прогрессировало выше упомянутое заболевание.
Я обещаю писать правду, только правду и ничего кроме правды, но так как я это всё помню. Я человек древний (так долго не живут), поэтому что-то я могу помнить уже не так, как оно было, а так как я это потом вспоминал. Но лгать не буду.

Начало:

Моя творческая биография началась с первых сказанных мной слов.
Нормальные дети говорят «Мама». Моя младшая дочь, отличилась тем, что первым сказанным словом было «Папа». Это нормально. Но первыми словами человека , творческую биографию которого я сейчас пишу, было «Тик-так».
Вообще, как я подозреваю, творчество заложено в генах.
Моя мама, родившая меня в двадцать один год, ушла от моего папы, когда мне не было еще и года, потому, что вместо того чтобы работать, он читал Карла Маркса.
И хотя отец относился к этому занятию не особенно серьёзно, он писал стихи. Да и как не писать? Он воспитывался в театре. Моя бабушка, его мама, урожденная графиня Галина Ивановна Ростовцева, работала концертмейстером, то в оперных театрах, то в театрах оперетты, будучи ещё и виртуозной пианисткой.
Её отец, граф, Ростовцев Иван Сергеевич, русский офицер, а при советской власти академик украинской сельхоз академии, был сослан в Днепропетровск, в рамках борьбы с вейсманизмом и морганизмом.
Отец отца, еврей Пакуль Александр Григорьевич, профессор истории Харьковского университета, был изгнал учителем истории в Токмак, в рамках борьбы с космополитизмом.
В общем, власть, ещё до моего рождения, моей отцовской линией была недовольна.
Но и с материнской обстояла не лучше.
Моя бабушка, мама моей мамы, была дочерью графа Павла Боснака, из обрусевшего немецкого рода и дочери раввина Юзовки.
Мамин отец, Макар Лукьянов, был сапожником, антисемитом и замечательным певцом. Когда он пел, так мне рассказывали, замолкали птицы. Он умер от туберкулёза, когда маме было шесть лет.
Голос передался моей маме. Слушая сегодняшних самых титулованных певиц, я не слышу того звона и чистоты голоса, которым пела моя мама. Хотя возможно, это субъективно.
Воспитывала меня моя бабушка и её второй муж, Григорий Николаевич Гайдуков.
Григорий Николаевич – деда Гриша, был замечательным художником и умел так нарисовать документы, что никакая экспертиза не могла обнаружить подделку.
Уезжая перед войной в эвакуацию с конструкторским бюро авиазавода, он записал бабушке в трудовую «помощник повара», и нарисовал печать, а потом в паспорте вместо национальности «немка» написал «Украинка». Подделки не обнаружили. И только когда бабушка меняла паспорт, а деда Гриша был уже в лучшем из миров, в паспортном отделе очень удивились ошибке и в новый паспорт вписали – «немка».

Когда деда Гриша умер, бабушке Варе, пришлось идти на работу, и я оставался без присмотра.
К нам пришла мама отца, баба Галя и предложила, чтобы я жил у неё.
Мои бабушка и мама не согласились, но после третьего класса, я отправился с бабой Галей и Бобруйском театром оперетты, на летние гастроли. Новгород, Питер, Вологда, Кричев, Гомель… ну и колхозные концерты. Тогда это было правилом.
Вернулся я из гастролей уже с серьёзными признаками инфекции писательства.
Я практически наизусть знал «Поцелуй Чаниты», «Сильву», «Фиалку Монмартра», «Розиту» и «свадьбу в Малиновке». Но самое главное, в Гомеле мне в руки попался «Таинственный остров», Жюль Верна, и это меня добило.
Вернувшись домой я начал писать фантастический роман, для которого выбрал, никогда не встречавшееся (по моему тогдашнему мнению) название «Одержимые».

Я писал быстро и к новому 1964 году были написаны две тетради по 12 листов, которые я дал почитать своему другу, Вальке Корицкому.
Через неделю он мне с прискорбием сообщил, что его бабушка, по незнанию, растопила ими печь.
Валька утешал меня, помянув, что у Гоголя тоже сгорела книга, и Маяковский потерял свои первые стихи. Утешал, а мне казалось, что он мне завидует. Но Валька признался, что тоже пишет стихи.
Я попросил его показать мне какой-то из стихов. И Валька прочёл:

Ты ругаешь глупая судьбу,
Что родилась в скучное ты время,
Что не видела борьбу,
О которой так мечтает наше племя.

Что ж не благодарна ты судьбе?
Может знаешь что такое голод?
Может знаешь как лежат в избе,
Дети от всесильного сыпного?

Может быт терпела много дней
Лютую блокаду Ленинграда?
Или провожала сыновей,
Умирать под стены Сталинграда.

Или может знаешь, как в бою
Умирая падали солдаты?
Видела, быть может, как твою
Мать, прошил фашист из автомата.

Так молчи уж лучше, чем корить
Лёгкую и ровную дорогу.
Очень долго ещё надо жить
Испытать придётся очень много.

Я был в полном восторге. Ну, если Валька может, то и я наверно смогу? И началось.
Лишь лет через пять, Валька признался, что это был не его стих а его родственника, Дмитрия Кедрина, возможно из неопубликованных.
Тут надо добавить что жил я в Днепропетровске, на углу Свердлова и Чичерина, а Валька жил через забор, по Чичерина 36 (бывшая Надеждинская).

Осознание:

От моего дома, до памятника Пушкину на проспекте Пушкина был целый квартал, и других памятников поблизости не было. Долгое время, всё детство, я думал, что памятники ставят только поэтам. Теперь я понимаю, что это не так, но искренне об этом жалею.
Всё своё детство я абсолютно был уверен в том, что заслужить уважение и почитание можно только одним способом – стать поэтом. И я писал. Писал мало, но слабо.
Но в школе достаточно быстро стало известно, что я могу как-то объединять рифмы со смыслом и все КВНы, были мои.
Хочу напомнить читателям, что это были за годы. Это был конец шестидесятых. Группа Битлс присутствовала не так на сцене, но она присутствовала в мозгах. И мы с товарищем тоже создали свою, поэтическую группу «Роум2с» — Ростовцев и Уманский, два Сергея.
Нельзя сказать, что мы писали хорошие стихи… это была сатирическая белиберда. Но как тренинг это было великолепно.
Писали четверостишиями. Первый писал две строчки, второй четыре и потом каждый по четыре.
Было здорово.
Мой друг и напарник иронично относился к поэзии. Наверно это происходило потому, что кроме наших сочинений он ещё и читал других поэтов.
Я почти никого не читал. Я писал.
Читать я тоже начал. Но это произошло значительно позже.
Когда, во время войны, моя мама, тогда ещё девчонкой, была в эвакуации, она очень подружилась с хозяйкой квартиры в которой они жили. Видимо хозяйка этой квартиры была из дворян, и как моя бабушка не притворяйся мещанкой, а дворянство всё равно другая дворянка могла распознать.
Хозяйку квартиры, которая находилась в Перми, сделала моей маме очень дорогой подарок. Она подарила лей сою рукописную тетрадь со стихами, которые она выписывала, когда была в гимназии.
Эта тетрадь и стала моим главным пособием по стихописанию.

Брадатый старичекъ Авдѣй
Съ поклономъ барынѣ своей
Поднесъ ученаго скворца.
Замѣсто красного яичка,
Известно вамъ: такая птичка
Умнѣй иного мудреца.
Скворецъ,
Вздыхалъ о царствiи небесъ
И приговаривал картавя:
„Христосъ воскресъ! Христосъ воскресъ!“
Пушкинь.

Вдаль неведомую, другъ мой,
Въ легкой лодочке съ тобой,
Въ тишине ночной, мы плыли
По пучине водяной.
При луне волшебный островъ
Обольстительно мелькал
Там туман при сладкомъ море (но неразбочиво)
Дивный танецъ начиналъ.

Все живей неслися звуки
Сквозь волнуемый туманъ
Мы-жъ уныло плыли дальше
Въ необъятный океанъ
Неизветный

С тех пор я все зову… Развенчана мечта,
Пошли иные дни, пошли иные ночи…
О, боже мой! Как лгут прекрасные уста,
Как холодны твои пленительныя очи!
А. Н. Апухтин.
Когда-то, в этой тетради было 462 страницы и 422 стиха. Многие страницы были утеряны, но это и сейчас вполне приличная книга.

Потом была советская армия.

Поэт в России он везде поэт
У нас везде хватает стенгазет

Но в армии я начал писать ещё и статьи. Статьи в дивизионную газету «Гвардеец», были не ахти какие. Это были зарисовки из не самых неприятных дней службы. И за эти зарисовки не платили. Зато в из газеты «Ленинское знамя» ЮГВ, шли хоть и небольшие, но гонорары.
А ведь прочитать о себе в газете и увезти домой в дембельском альбоме статью с упоминанием твоей фамилии, хотел каждый?
Писал я много, бездарно, живо и весело.
Однажды комдив, а я был командиром отделения связи во взводе разведки, за плохую связь на марше, оправил меня на три дня на губу.
А через три часа, по звонку секретаря комитета комсомола дивизиона, в полк неожиданно был направлен корреспондент «Гвардейца» с комиссией по наглядной агитации.
Меня немедленно амнистировали и я понял: « Слово, страшная сила!».
Когда я демобилизовался, от редактора «Ленинского знамени» я получил направление в львовский институт военной журналистики.
Но когда я приехал домой, папа меня отговорил.
— Я тебя знаю. Ты не долго сможешь писать то, что от тебя будут требовать.
И он был прав.
В 1977 году я так удачно, со своими стихами выступил на слёте творческой молодёжи Украины, что в том же году, днепропетровский КГБ завёл на меня дело, как на поэта.
Сегодня, я этим даже горжусь. А тогда…
Но к этому времени, так или иначе я уже осознал себя пишущим.
Инфекция победила иммунитет страха, и стало понятно, что только летальный исход может её остановить.
А к этому времени я уже начал читать других поэтов.

Дядя Яков.

Вообще в своей компании…, не в той что я вырос, а с теми с которыми начал общаться в старших классах школы, я слыл человеком находчивым, но мало образованным. По сравнению со своими друзьями я мало читал.
Не надо только сравнивать это с современностью. Потому как к девятому классу, я прочёл всего Жюль Верна, Конан Дойля, Майн Рида, Фенимора Купера, Вальтера Скотта, Джека Лондона, По нескольку книг Хагарта, Стивенсона, Ноля, Буссенара, Дикенса, Касиля, Уэлса, Лема, Гаррисона… ну и так, по мелочи. Но тогда это было очень мало. Это было просто смешно. А вот поэтов я не читал…, ну кроме той рукописной книги, «Тёркина» Твардовского и пастернаковских переводов Шекспира.
Зато запоминались стихи легко. Я их не учил. Просто прочёл два раза и мог рассказывать постепенно вспоминая.

Мой отец с мамой расстались, когда мне ещё не было года и лет с восьми, когда я сам мог добраться до его дома, я начал посещать отца.
Лет в четырнадцать я встретил у отца Якова, о котором тогда не знал ничего.
Но лет в шестнадцать, когда отец перебрался ближе к центу, я стал видеть Якова чаще и однажды мы о чем-то поспорили.
Я считал себя гениальным спорщиком. И тогда не был начинающим. До нашей встречи с Яковом, до этого спора, уже лет пять, я просто не знал себе конкурентов.
Это было время, когда было принято спорить до конца, и не принято было переходить на личность или говорить, останемся каждый при своем мнении. Все, практически вся страна хотела добраться до сути. Я становился на любую позицию, даже на считавшуюся заранее проигрышной, и все равно всегда побеждал.
Но в этом споре с Яковом, я вдруг почувствовал себя цыпленком попавшим в ощип.
Яков не добил меня, из вежливости, а когда отец, после, поинтересовался, о чем был спор, ответил:
— Твой сын решил перетягивать со мной канаты.
Это, понимание Яковом ситуации, окончательно вселило в меня полное уважение к нему
А, через года три четыре (дядя Яков – Яков Исаакович Островский литературный критик и поэт), я попросил разрешения прийти к нему со своими стихами.
— Приноси все – ответил он.
Я принес свои блокноты.
Дядя Яков долго читал, листал, а потом сказал:
— Выбери из этого три стиха, которые ты считаешь хорошими.
Я выбрал.
Он внимательно их прочел.
— Вот этот, – он указал мне на стих – писал не мастер и даже не кандидат в мастера, но выражаясь по шахматному, перворазрядник. А эти два, писал человек, не знающий правила хода. Понятно?
Мой отец был шахматистом и в его доме выражение «правила хода» знали все.
Дядя Яков был жёстким критиком. Глагольных рифм, необоснованных перемен ритма, он не прощал.
Но что я тогда мог?
Я приходил к нему с новым и новым стихом…. Стихами это было назвать нельзя.
Конечно, Яков объяснял, но видимо недостаточно.
Однажды он разозлился и поставил условие.
— Следующий стих ты приносишь ко мне после того как прочтёшь всё напечатанное следующих поэтов…
Яков написал список, а потом добавил.
— Один поэт, один твой стих. И по каждому поэту сдашь экзамен. А следующих, будешь выбирать сам.
Так я прочёл всего Пушкина, Блока, Пастернака, Цветаеву, Ахматову. Потом по собственному выбору, прочёл Есенина и Маяковского.
К тому времени, когда это было прочитано, дядя Яков о своём условии уже не вспоминал.

Иногда я писал рассказы и тоже носил их к дяде Якову.

Пройдёт немало лет, пока дядя Яков признал меня состоявшимся поэтом. Но это вовсе не означало, что все мои стихи он хвалил. Требования стали другие.

Заключение:

Не сделав литературу своей профессией, я мог позволить себе писать, когда вздумается и когда хотелось. А уж публиковать… ну разве попалась на глаза реклама какого-то конкурса.
Иногда меня печатали.
В этом тысячелетии я отметился победой в конкурсе белорусского журнала «Рассказы на ночь», но прочитав то, что опубликовали… . Это надолго отбило у меня охоту посылать куда-то написанное.
То, что я пишу, для меня живое. И переполовинить рассказ, это как обрубить руки и ноги человеку.
Ну, ещё стал лауреатом конкурса «Поэт и интернет». И даже получил в премию диск с рассказами Бредбери. Но дорог не подарок, а внимание. Этот конкурс меня обрадовал.
Продолжаю писать, когда хочется. И самое главное, продолжаю писать, как хочется, потому что работаю инженером по обработке и электрической проверке электронных плат, и хозяева фирмы где я работаю… уже двадцать лет, не только не знают, что я что-то пишу, но не знают и языка, на котором я всё это пишу. И слава богу!

Хотелось бы закончить, чем-то оптимистичным и жизнеутверждающим, но в голову ничего путного не приходит.
Ну, разве что это:
Пишущий человек защищён от многих психологических травм. Он живёт в двух мирах, в реальном и в том о котором пишет. А значит у пишущего всегда есть возможность сказать реальным ударам судьбы:
— Да пропадите вы все пропадом! Я вчера такой стих написал!

Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в Google Buzz
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники