За что?

История эта началась 19 сентября 2010 года, после прошедшего дня Йом Кипур.
Проснулся я от некоторых неприятных ощущений, а проснувшись, ощутил сильную боль в виске.
Я вскочил и увидел свою, тогда еще жену, Натали, стоящую одним коленом на кровати, с поднятыми руками над тем местом, где секунду назад лежал я. В руках у Натали была пятикилограммовая кувалда для ломки стен, а подушка, простынь, да и весь я были залиты кровью, текущей из моей головы и кисти, которой после первого удара я инстинктивно закрыл висок, куда и наносились удары.
— За что ты меня убиваешь?! – заорал я.
— Ты меня убиваешь каждую ночь!!! – заорала Натали и выскочила из спальни.
Моя голова болела и кружилась. Я вышел из спальни и постучал в дверь сына.
— Йосик! Йосик! – кричал я.
— Что делать? — спросил я его, когда он вышел. — Звонить в полицию?

— Не подходи ко мне!!! – орала из кухни Натали. – Я сама вызову полицию.
Сын по моей просьбе заглянул в комнату к своей сестре и сказал, что она в порядке.
Натали таки вызвала полицию. Полиция со скорой помощью приехали. Увезли Натали. Её повезли в тюрьму, а через 15-20 минут, сняв с меня предварительные показания и оказав первую помощь, меня вместе сыном повезли в больницу.
Перед отъездом, когда мою голову вытерли от крови и перебинтовали, я заглянул в комнату к дочери.
Жива? Жива. Это всё, что я хотел знать наверняка.
В больнице пластический хирург собрал воедино расползшиеся по голове куски уха, заклеил их и сказал, что произошло чудо («Нес»). Впрочем, это слово повторяли и полицейские, и медики, которые меня в больницу привезли.
Когда я вернулся домой, дочь встретила меня и спросила, показывая на повязку:
— Это мама с тобой сделала?
— Да. – Ответил я, и мы об этом больше не говорили.

Мы начали обустраивать новый быт.
И у меня и у моей жены были свои специфические обязанности. Я разделывал рыбу, она ее жарила. Она засовывала в стиралку бельё, я его потом вешал сушить на балконе. Она подметала, я мыл пол,… поскольку вода с «экономикой», а у нее руки стоматолога.
Теперь все и не только эти её обязанности перешли ко мне. Ну и ладно. «Справлюсь» — решил я. Деваться некуда, а жалеть себя — последнее дело.

С дочерью было полное взаимопонимание.
Собственно, оно и не прекращалось. Когда жена её рожала, я был рядом и увидел дочь первым.
У жены было очень мало молока, и на третий день после её возвращения из роддома она пришла ко мне (а я спал после ночной смены) и сказала:
— Делай что хочешь, но я так больше не могу. Она орёт не переставая. Ни прикорм, ни даже пустышку в рот брать не хочет, а молока у меня нет! Я третий день не сплю.
— Успокойся – сказал я. – Все будет в порядке.
Я пошёл к дочери.
По натуре я диссидент и плевал на все современные указания и рекомендации. Проверив, что дочь действительно плюёт и соску с прикормкой, и даже пустышку, я начал её воспитание бабушкиным методом. Я, в младенчестве, был такой же, и бабушка (вечная ей память) мне рассказывала, как она просто с этим справилась.
Я развел в кипячёной тёпленькой водичке мёд. Окунул в смесь пустышку и дал дочери. Она её соснула и выплюнула. Еще раз. Выплюнула, но обсосав мёд. Я развёл мёд смесью — и на пустышку. Обсосала и выплюнула. Тогда я окунул в эту смесь соску бутылочки с прикормкой и дал дочери.
Через час она прекрасно спала сытая, и я спал рядом с ней.
Ровно через месяц я уволился, предоставив жене работать, и стал нянькой.
Дочь назвали Юлей. Первое слово, которое она сказала, было «папа». На работу я вернулся только через год и два месяца. В няньки для Юли пригласили из Украины сначала маму жены, потом мою дочь от первого брака. Детский врач сказал, что если я не хочу , чтобы дочь болела (а к врачам и в «типат халав» с Юлей ходил тоже я), яслей не надо.
С тех пор Юля была моим ребёнком, и когда жена считала, что ей нужно спать или есть, она говорила мне:
— Скажи Юле…
Спать я её укладывал, а есть не уговаривал никогда. Хватит того, что я толстый.
Поэтому и тогда, когда произошли события 19 сентября, наше с Юлей взаимопонимание никак не изменилось.

Через неделю из тюрьмы позвонила жена.
— Любимый! Извини, что я тебе сделала так больно. Я была как в тумане. Как будто не я.
— Ладно. Проехали.
— Как ты себя чувствуешь?
— Живой.
— Приходи, пожалуйста, на суд. Будет в Петах Тикве.
Тут следует дополнить, что на следующий день после случившегося меня из дому забрала полиция и повезла на допрос. Естественно без адвоката.
Я еще не сильно соображал, постоянно болело ухо, кружилась голова, и я не могу точно припомнить ход допроса. Но допрос был на иврите, и их было два. То есть, меня два раза в разных комнатах допрашивал один и тот же человек. С ивритом у меня не очень близкие отношения.

Но продолжим.
Я поехал на суд, максимально уменьшив повязку на ухе, и попросил судью освободить жену из тюрьмы, дескать, она всё осознала, и это было результатом её таблеток — снотворных и от депрессии.
Судья сказал мне, что если я ещё раз попытаюсь приехать на суд или даже узнать, где и когда он будет происходить, то на скамье подсудимых окажусь я.
Это было для меня странным, но в Израиле много идиотизма и я привык.
Оказалось, звонок жены домой был идеей её адвоката, который так использовал мою неосведомлённость.
Меня вызвали в социальный отдел. Поговорили. Объяснили, как сказать дочери, почему нет мамы. Сказать, что мама очень хочет встретиться, но дядя полицейский ей пока не разрешает.
Через неделю, как оказалось, выпущенная под домашний арест моя жена приехала домой, когда я был на работе, и забрала все деньги (находившиеся дома), золото, запасы стоматологических материалов, дорогой, тогда ещё, фотоаппарат, документы, включая мой даркон, теудат оле, мою трудовую книжку из СССР и прочее. Короче, всё ценное и всё, что могло как-то упростить мне жизнь. А также увела наш автомобиль. Одновременно с этим был закрыт для использования наш банковский счет.
Характерный момент. Когда жена приехала домой, Юля сказала, что у нее болит живот. Девятилетняя девочка, она ещё не совсем понимала, что происходит.
Дома были все лекарства, и жена, естественно, знала, где они лежат. Но от дочери она просто отмахнулась.
Я сообщил о таком визите жены в социальный отдел Нурит Леванон. Но она сказала, что это не их дело.

Мы оказались в финансовом тупике. Заняли денег.
Но зарплату я успел перевести на новый счет, и как-то зажили.
Нормально зажили.
Теперь подметала и зажигала субботние свечи моя дочь.
Ухо постепенно срослось, хоть и не совсем правильно, и перестало болеть. Единственное что изменилось, это отсутствие жены и то, что я не мог — спать в открытой комнате. Я закрывал дверь на замок и задвигал ее бутылём с водой. Не то чтобы я боялся чего. Уснуть иначе не мог.
Так получилось, что мы с Юлей, как-то поссорились. Тогда я спросил:
— Юля! Может, ты хочешь жить с мамой? Так нет проблем. Я сейчас позвоню, и мама тебя заберет.
Моя дочь подбежала ко мне, обняла и сказала:
— Нет. Я хочу жить с тобой.
— Понимаешь, — сказал я ей тогда, – мы сможем выжить, но будет трудно. Подумай хорошо. Если ты выберешь меня, я начну сражаться за это. Ну там, брать адвоката, подавать в суд. А нет так нет. Если ты захочешь жить с мамой, я не буду подавать в суд и бороться против твоей воли. Конечно, я хочу, очень хочу, чтобы ты жила со мной. Но всё, что я могу тебе наверняка обещать — что у тебя никогда не будет мачехи. А всё остальное — как получится. Не отвечай сразу, подумай. Время ещё есть.

Через два дня дочь сказала, что приняла решение жить со мной.

Примерно через месяц, после того как жена забрала вещи, я получил иск от супруги о том, чтобы место жительства Юли определить с ней.
Взял адвоката Дмитрия Баксанского. Заплатил 8 тысяч в кредит, чтобы он занимался всеми делами, связанными с Юлей. Подали встречный иск.
Адвокат предупредил, что это касается только дел, связанных с Юлей. Уголовным делом против жены он заниматься не будет.
Ладно.

Ко мне стала приходить моя сестра, помогать по хозяйству. Самому мне было тяжеловато.
Квартира засияла чистотой, которой никогда не было до того. Сестра в этом деле спец.
Сестра очень удивлялась, почему мама не научила Юлю многим вещам, которые должна знать девочка.
Тем временем к нам в дом пришла проверка социального отдела.
Посмотрев на чистоту, соцработники сказали, что мне помощь в уборке не требуется, и предложили определить Юлю в группу продлённого дня, пока я на работе. Юля не возражала, и я не возражал. Мы считали это реальной помощью. Хотя комфортным времяпровождением для Юли эта группа никогда не была, первое время в ней ей было вполне терпимо.

Тут мой адвокат совершил первую ошибку.
Жена подала заявление в суд в Рамат Гане, который должен был состояться в январе 2011 года. Жена была ещё под домашним арестом, а на меня не было заведено никаких уголовных дел, о чем я взял справку в полиции. Решение суда автоматически дало бы мне временное опекунство. А для того чтобы изменить опекунство, нужны были бы веские основания. Но адвокат посчитал, что ему неудобно ездить в Рамат Ган, и его требование перенести суд в Ришон судья удовлетворил, и я остался опекуном только дефакто.
Потом были и другие «ошибки» но это не тема данного изложения.

Суд назначили на апрель, А в апреле в дело вступила социальная работница (пкидат саад) Генья Эльбаум.
Свою сегодняшнюю ненависть к этому человеку я описывать не буду, но тогда она выглядела нормальной социальной работницей, скользкой и изворотливой, ни на что не отвечающей прямо.

Она пришла домой, поговорила с Юлей, а потом попросила перенести суд, поскольку она не определилась с решением. Я уверен, что она действовала в полном согласии и координации с противной нам стороной и, как я подозреваю, либо получила взятку, либо распоряжение начальства и делала нам всевозможные гадости.
Суд перенесли, но он опять не состоялся, поскольку адвокат жены прислала справку, что ей скоро рожать, и попросила отложить суд. Мой адвокат, несмотря на мои возражения, дал и на это согласие, объясняя мне, что в Израиле на это отказать нельзя, так не поступают, и что я только разозлю судью.

Суд отложили на осень, и суд над женой окончился тем, что ей дали сто сорок часов общественных работ, без уголовного дела, посчитав, что битьё кувалдой спящего мужа висок, это не попытка убийства, а просто легкое нападение.
А тем временем у Юли начались проблемы в группе продлённого дня.
Дело в том, что Юля до того никогда не плакала, когда ходила в группу продлённого дня. Ей было терпимо. А после того, как в дело вступила Генья, в школьной группе продлённого дня её до этого доводили, и, как я предполагаю, вполне сознательно.

Социальный отдел решил назначить встречи Юли с мамой. Мама до того пыталась несколько раз встретиться с Юлей на улице и даже предлагала отвезти её домой, но Юля всегда убегала.
Но к встречам в социальном отделе я убедил Юлю отнестись по-другому. Юля согласилась, и я просил ускорить назначение этих встреч.

Первые две встречи с мамой прошли нормально. Но в конце второй встречи мама сказала Юле, что сейчас они встречаются в социальном отделе, а через некоторое время, когда социальный отдел увидит, что у мамы с Юлей все в порядке, она Юлю заберет. Юля выскочила и при социальной работнице стала меня обнимать и говорить, что никогда, никогда со мной не расстанется.

С этого времени Юля категорически отказывалась встречаться с мамой.
Но на встречи нас ходить обязали.
Но социальный отдел работает днём, а значит каждую неделю, чтобы вести Юлю в социальный отдел, куда она идти категорически не хотела, нужно было отпрашиваться с работы.

Неожиданно позвонила психолог социального отдела Алина и сказала, что хочет назначить Юле еженедельные встречи.
После того как произошли события 19 сентября, мы были у этого психолога. Социальный отдел нас к этому обязал.
Психолог поговорил со мной и с Юлей, и сказал, что я всё делаю правильно, и Юля в помощи не нуждается.
Я спросил Алину, с чего вдруг еженедельные встречи, ведь она даже не знает, все ли у Юли в порядке.
Алина сказала, что этого требует социальный отдел.
Но психолог находился совершенно в другом районе, и встреча с ним, считая дорогу, занимала полдня, а значит, я должен был просто оставить работу.
Так социальный отдел начал выкручивать мне руки.
— Когда мне или Юле понадобится психолог, я пойду к врачу своей больничной кассы. – Ответил я.

Началось лето, и группа продленного дня осталась в прошлом. А в августе к нам переселилась моя сестра. У Юли с ней сложились очень доверительные отношения и она стала называть свою тетю, мамой.
В продлёнку Юля ходить отказалась. Да и надобности не было. Она была дома с сестрой.
Состоялось пара судов, но они не определяли место жительства ребенка, они предписывали мне что делать.
Каждую неделю с Юлей в школе стала проводить беседы социальная работница. Всё время кем-то подученный классный руководитель Юли спрашивала, любит ли она маму.
Социальный отдел требовал, чтобы Юля общалась с мамой хотя бы по телефону.
Однажды, когда мама позвонила, я уговорил Юлю взять трубку и поговорить с мамой. Но когда Юля взяла трубку, мама её положила.
На ребенка постоянно давили в школе. Следили за каждым её шагом, и однажды она зашла в раздевалку и расплакалась.
И тут вошла завуч.
Чтобы избежать дальнейших вопросов, Юля нагнулась, и прикрывшись крышкой портфеля (такая была конструкция), сделала вид, что ищет книгу.
Но слёз от завуча скрыть не удалось, и опять с ней «беседовали».
Но на следующий день социальный отдел, узнавший об инциденте, решил его раздуть. Меня вызвали в школу, потребовав, чтобы я немедленно вёз Юлю в психиатрическую больницу, иначе она к занятиям допущена не будет.

Мы пошли к психологу больничной кассы «Маккаби», и он выписал нам справку, что Юля может приступить к занятиям.
Одновременно я записал видеоинтервью с Юлей, чтобы было видно, что она нормальный адекватный ребёнок.

Тогда социальный отдел через суд добился решения, чтобы мы явились в психиатрическую больницу Нес-Ционы.
Тут мы сделали правильный ход. Мы явились в больницу в день, когда было принято это решение. Социальный отдел этого не ожидал и не подготовился к такому шагу.
Девушка-психиатр, которая беседовала с Юлей, из 5 часов, которые мы были в клинике, три часа беседовала с социальным отделом и, видимо, не согласилась поступить против своей совести.
Она написала, что Юля ни в госпитализации, ни в медикаментозном лечении не нуждается.
Социальный отдел не унимался и требовал, чтобы мы посетили их психиатра. Но, выполнив решения суда, я их требования отклонил.
К нам домой постоянно ходили проверки. Но дома было всё в порядке и придраться было не к чему.
Требовали, чтобы я наладил встречи Юли с мамой.
Юлина мама иногда приходила к нам домой. Я не возражал. Она долго беседовала с Юлей в её комнате (о чем — я не знаю, поскольку не присутствовал). Я был в салоне, чтобы в случае необходимости прийти дочери на помощь.
Наконец, перед Новым 2012 годом, во время очередной проверки, мы договорились с социальными работниками, среди которых была и Генья Эльбаум, что с Юлей каждую неделю, в среду, моя сестра будет ходить в шесть часов вечера в городской парк, куда будет приходить и мама.
Но через три дня мне позвонили и сказали, что это решение не подходит. Встречаться нужно только в соцотделе, в присутствии социального работника, чего Юля категорически не хотела.
Вернее, она соглашалась встретиться, но в моем присутствии.
Однажды она согласилась, но так, чтобы мама её не трогала. Но мама нарушила обещание, и Юля убежала из социального отдела и через весь Ришон добиралась домой сама.
А в январе был суд.
Судья опять не вынесла решение о месте жительства ребенка.

А 19 февраля мне позвонили на работу и сообщили, что суд принял решение о месте жительства Юли с матерью, и Юлю забрали из школы.
Но вечером Юля прибежала домой, сбежав от мамы.
А 21 февраля меня арестовали за организацию побега дочери. Меня пытали, выламывая руки, привязав их, скрученные назад, к спинке стула, и вырывали волосы.
Юлю забрали из дому, позволив маме войти в квартиру и вынести всё, что она не вынесла до того.
Однако Юлю ей не отдали, а отправили в детскую тюрьму ВИЦО, называемую «мерказ а херум».
Мне встречи с Юлей были запрещены.
А вот мама могла встречаться с Юлей, и однажды, в день рождения, 10 апреля, ей отдали дочь на конец недели.
Юля снова сбежала и прибежала ко мне.
Опять к нам ворвалась полиция, выломали дверь в комнату, где Юля пряталась, закрывшись изнутри, и с заломленными за спиной руками, вынесли с третьего этажа.
РЕБЕНКА!!!!!!
Адвокат отказался подать немеленое требования в суд, сообщив, что у него сейчас много других дел. И суд состоялся в назначенное социальным отделом время.

В мае мне разрешили встречаться с Юлей, но разговаривать мы имели право только на иврите.
Один момент из встреч:
Однажды социальная работница, присутствовавшая на встречах, после встречи сказала мне, что Юля хочет жить с мамой. Я спросил:
— Почему же она говорит мне, что хочет жить со мной?
— Она говорит то, что вы хотите слышать.
На следующей встрече я спросил Юлю:
— Вот она сказала, что когда приходит мама, ты говоришь маме, что хочешь жить с ней?
— Неправда это – Ответила дочь.
— Как неправда, вступила в беседу не ожидавшая такого поворота социальница. Помнишь, ты отвечала на вопросы?
— Так там вопросы были такие: «Что для тебя лучше: жить в интернате, жить в другой, чужой семье, жить с мамой». Нужно было вычеркнуть два варианта. Конечно, я оставила маму, а хочу я жить с папой.

Тогда я, наплевав на вопли твари, быстро объяснил дочери на русском:
— Когда тебе дают такой опрос, они пытаются сформировать твое мнение, чтобы потом сказать, что ты сама этого хотела. Не отвечай на такие вопросы или отвечай то, что ты действительно хочешь, независимо от того, какие варианты тебе предоставят. Даже если варианты будут очень похожи на то, что ты хочешь, отвечай только то, что ты хочешь.

Был скандал. Свидание нам прервали и сказали, что я настраиваю дочь против мамы.

Когда суд решил, что Юля, в её, Юлинных, интересах, будет находиться вне дома два года, было ещё одно заседание, я просил суд вынести решение не применять к дочери психотропные препараты и гипноз. По поведению дочери я видел, что это делается.
Жена и её адвокаты были против. Они считали, что всё что нужно — нужно делать, включая психотропные препараты и гипноз. Суд занял их сторону.

У меня нет сил описывать все гнусности пребывания в тюрьме: от надзирательниц, запрещающих книги, если они на русском (они просто исчезали), компьютер, к которому дочь привыкла с двухлетнего возраста. Даже питьевую воду мне было запрещено привозить, поскольку Юля должна была пить их питьё с психотропными препаратами.
Потом Юлю перевели в аналогичное заведение в кибуце Сде Ицхак, запретив мне на полгода встречи с дочерью и телефонные разговоры даже на иврите.
Иврит у меня очень слабый.
Но когда я снова смог встретиться с Юлей, я попал в тяжелую депрессию. Юля почти забыла русский язык, который с детства был для нее родным. У Юли исчезла уверенность в себе. Когда я привёз ей на день рождения торт, она сьела кусочек, а потом спросила, можно ли еще кусочек. Я сказал что можно, а потом вышел в туалет и разревелся.
Но время делает своё, и убедившись, что моё отсутствие не располагает Юлю к маме, мне разрешили с ней встречаться.
Отношения с коллективом заведения Сде Ицхак складывались непросто. Постоянные вши. Когда Юля сломала ключицу на их мероприятии, то её заставляли одной рукой мыть после себя посуду. Когда она заболевала, возили к врачу только после того, как я устраивал скандал.
Я при встрече забирал в стирку грязные вещи дочери, привозил ей одежду, простыни, подушки, одеяла, прокладки (поскольку у дочери начались месячные, а в описываемом заведении девочки пользовались для этого туалетной бумагой) и еду. Пироги, пельмени, жареные куриные крылышки, которые дочь любила, конфеты, баночки обедов быстрого приготовления, пакеты пиццы и всё, что она просила. Несмотря ни на что, Юля не оставалась без телефона или таблета. Договорился, что Юле разрешили, а я привез, запирающийся шкаф.
А жена привозила ей поношенные, иногда рваные вещи. Приезжала не всегда. Съездила в Париж, сказав Юле, что папа не разрешил её взять с собой.
Для сотрудников заведения Сде Ицхак мой случай был совершенно непонятен. Наблюдавшие за нами не могли понять причин, по которым Юля не со мной. Они на протяжении более двух лет видели и меня, и Юлину генетическую маму.
В конце концов они чётко встали на мою сторону, а может, им надоели мои постоянные вмешательства в их порядки.

Я записывал всё, что происходило в тюрьме, в виде видео рассказов дочери и вывешивал на свою страницу в Ютубе.
Видимо, это не осталось без внимания. В феврале 2014 года соц.отдел, его отделение уже для детей после бар/бат мицвы, собрал заседание.

На заседании решался вопрос, разрешать ли моей дочери поездки раз в месяц домой на конец недели (полтора дня выходных).

Такое практикуют и в израильских тюрьмах для взрослых, после того как заключённый отсидел половину срока.
На заседании присутствовала моя бывшая супруга с адвокатом. А я был без адвоката, потому что понял, что адвокат работает против меня. И когда я хотел, чтобы он что-то сделал за меня, он сказал, что ссориться с социальными службами не собирается. Тем более, что к этому времени он сообщил мне, что его обязательства передо мной кончились, и если я хочу их продолжить, то должен опять платить. Продолжать с ним я не хотел, и был на заседании один.

Адвокатша моей бывшей составила огромное письмо с перечислением, что я должен сделать, чтобы получить право брать домой дочь. Письмо мне было отправлено мне, и копия в социальный отдел.
Главное, что там требовалось — проверки у психиатра, который будет выбран по согласованию с адвокатшей бывшей.
Такой наглости не ожидал даже соц. отдел.
Это была первая серьезная ошибка бывшей. Это напоминало шантаж. В Израиле только суд может обязать к такой проверке, причем выбирать конкретно психиатра он не может. Больницу, как показала практика, может, а конкретно врача — нет.
Таким образом, бывшая жена, как бы посягнула на какие-то функции соц. отдела.
А кроме того, как выяснилось потом, это заседание было созвано, потому что контролер от государства захотел выяснить, что же я так лютую в интернете и пишу такие письма в разные инстанции.

Когда началось заседание, всё стало на свои места. Соц. работница зачитала доклад о текушем положении дел и по истории вопроса. Потом выступил специально приехавший в свой отпуск координатор (раказ) Сде Ицхак, курировавший Юлю, и ничего не говоря о моей бывшей супруге (хотя решение посещать дом на выходные могло быть принято как для меня, так и для неё), он сказал обо мне буквально несколько слов:
— За два года Сергей ни разу не пропустил встречи с Юлей.
Но эти слова, и сам его приезд, видимо, дорогого стоили. После него соц. работница как бы напомнила присутствующим ещё раз, что заседание созвано с целью решить, можно ли моей дочери раз в месяц посещать дом.
Тут и выступила контролёр от государства, молчавшая до того. Она спросила у соц. работниц:
— А знаете ли вы, какие нужны причины, чтобы лишить ребенка права посещения дома на выходные?
Стало очевидно, что или никто таких причин не знает, или знает, что таких причин в нашем случае даже близко нет.
Юля стала приезжать домой на выходные.
То есть утром в 12:00 пятницы её должен был привезти в Ришон автобус (раз в месяц), а в воскресенье с 9 до 11 забрать.
Ага. Я договорился с уже упомянутым координатором и соцработницей заведения Сде Ицхак и забирал Юлю в четверг вечером. Мы на перекладных, на тремпе (поскольку в кибуце Сде Ицхак автобус приходит два-три раза в сутки), пешком и на маршрутках, ходивших по дороге на расстоянии 5-6 километров от тюрьмы, ехали домой, где был готов ужин, и утро пятницы у нас было свободно для покупок, кино в Синема-Сити, мороженого и прочих удовольствий. Потом мы шли к Юлиной подруге или на пляж и усталые, но счастливые возвращались домой.

И тут пришла пора каникул. Соц. работницы и администрация тюрьмы решили, что и на каникулах (из тюрьмы детей возили в школу) Юля может приезжать домой, на половину каникул — ко мне, на половину — к маме.
На пасхальные каникулы я забрал Юлю, а мама должна была отвезти ее на нашей машине в Сде Ицхак, после каникул, поскольку у нее с Юлей, в последний день, была назначена встреча с социальной работницей. Но мама была чем-то занята и к нашей радости, все каникулы мы были вместе. А потом мама отказалась везти Юлю, на основании своего возмущения, что мы стали использовать ее как транспорт.
Но кто-то же должен был отвезти Юлю? Мы не возражали и что бы Юля осталась. Я работал. Но соц. отдел устроил скандал, и мне пришлось опять отпрашиваться и везти Юлю.
Это было еще одной каплей, которой мама довела социальных работниц до желания быстро ситуацию разрулить.

Всё было здорово, но по решению суда предстоял ещё один год заключения.
А в школе, куда возили заниматься Юлю, вместе с летними каникулами приближались экзамены.

Тут надо вернуться немного назад.
Перед тем, как судья вынесла приговор о двухлетнем заключении Юли, ей судом был назначен специальный отдельный адвокат по рекомендации социального отдела. И она говорила, что беседовала с Юлей, и хотя Юля утверждает, что она хочет жить дома, адвокат видит, что Юле очень нравится в «интернате».
Я рассказал об этом дочери и Юля начала писать в экзаменационных работах, в средине и в конце, фразу к экзамену отношения не имеющую: «Я не хочу жить в Интернате!».
Это и взорвало ситуацию.

19 июня Юля ушла ко мне на летние каникулы, и в Сде Ицхак уже не вернулась.
В конце месяца состоялось заседание соц. отдела, а затем в июле и суд, и Юлю условно-досрочно освободили, а я получил полное и постоянное опекунство.
Еженедельно, Юля, должна была являться в соц. отдел на беседу, должна была два раза в неделю посещать «байт-хам», где были дети из бедных семей и там, «байт-хаме», их кормили. Должна была Юля встречаться с генетической мамой.
Тут не заладилось. Бывшая жена почему-то считала, что после всего, что она Юле устроила вместе с соц. отделом, Юля должна ее любить.
А как же ж!
Она считала, что это Юле, должно быть, что-то от неё надо. И когда так не оказалось, она написала (с адвокатом) заявление в соц. отдел, что у меня с дочерью секс.
Расчёт был прост. Поскольку проверить это сложно, социальный отдел, от греха подальше, сразу отправит Юлю назад в Сде Ицхак, поскольку освобождение условно досрочно.
Уже бывшая жена слегка просчиталась.
Я, услышав (меня пригласили в соц.отдел) такую версию, расхохотался и сразу согласился на все проверки, которые бывшая мама и ее адвокатша, потребовали.
Но тут уж соц.отдел возмутился.
Бывшая мама опять вторглась на территорию его решений. Если бы это оказалось правдой, то нужно было бы отправлять меня в тюрьму, а соц.отделу посыпать голову пеплом как соучастнику (с его же подачи я получил опекунство) педофилии и инцеста.
Бывшую маму спросили, какие у неё основания предполагать такое. Она ответила, что основания те, что Юля не хочет с ней встречаться.
По каменным лицам соц. работниц можно было предположить, что они хотели немедленно и беспощадно бить бывшую маму ногами.
С тех пор соцработники на нежелание дочери встречаться с бывшей мамой смотрели сквозь пальцы. Но до окончания условно-досрочного освобождения и ещё пару месяцев, раз в месяц я уговаривал дочь пойти на встречу.

В этой истории на сегодняшний день можно поставить точку. Условно-досрочное освобождение кончилось и началась просто свобода.
Бывшая мама для того, чтобы платить только 900 шекелей алиментов (а у неё машина и стоматологический кабинет) «забыла» включить в пункт об алиментах право на встречи с дочерью. И даже наоборот, подписалась, что по поводу дочери, до ее совершеннолетия, у неё ко мне и Юле претензий не будет.
А уже сейчас, когда, подкараулив Юлю в день Юлиного рождения, пыталась вручить какой-то подарок, который дочь взять не захотела и, закрыв уши наушниками, ушла.
— Это папа не разрешает тебе со мной встречаться? — Кричала бывшая мама вслед Юле.
Юле уже пятнадцать лет, и что-то запретить ей никто не может. Да и незачем.
Юля свободна и счастлива. По крайней мере, я делаю для этого всё, что могу, стараясь компенсировать ей ужасные последние годы её детства.

А от бывшей жены недавно получил СМС: «За что вы так со мной?»

И действительно, за что?

ссылки по теме:
Ютуб
старый блог дочери

Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в Google Buzz
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники