Степок — земной рай.

Закат на лимане, Степок

Закат на лимане

Это было благословенное время, когда мир, казалось, был предназначен и заточен под меня. Никакие опасности в этом моём мире мне не угрожали.
1970 год, Кириловка, коса, Степок. Мне семнадцать лет.

По идее я должен был готовиться к экзаменам в универ. Выбор был – биология.
Биологией я заболел два года назад. В 1968 году папа, со своей семьёй (моя мама с папой давно развелись) взял меня в Крым. О поездке в Крыме я как-нибудь в другой раз расскажу, но именно в Крыму я заболел биологией. А еще точнее, заболел биологией моря. А ещё точнее, возможность нырять в восточном Крыму с маской, родила во мне желание заниматься биологией, нырянием в этот рай, всю оставшуюся жизнь.
И биологию я таки учил.
Конечно, я не был зубрилой. По сравнению с буржуазными мальчиками, я был отпетым хулиганом. Зато по сравнению с отпетыми хулиганами, я был буржуазным, интеллигентным мальчиком. Я даже, оставив дома карманный ножичек, ходил в читальный зал.
А до мечты стать ихтиологом, я мечтал стать писателем фантастом и писать либретто к опереттам. Концертмейстером в оперетте, работала моя вторая бабушка, мама папы.
Но продвинемся к Кириловке и Степку.

Отдых в Степке

Вот чуть ниже Степка, по правому берегу косы, в 1970 году и располагались палаточные лагеря.


У моей главной бабушки была подруга. Подруга работала в автобусном парке. А у этого автобусного парка рядом со Степком была база отдыха. Базой отдыха назывался палаточный лагерь. Вот в этот палаточный лагерь и достала путёвки бабушкина подруга.
Надо сказать, в дальнейшем это будет иметь значение, у подруги был свой интерес. Вместе с нами она отправила свою двадцатисемилетнюю дочь, у которой была парализована нога.
Путёвки, субсидированные профсоюзами автопарка, были на три недели и стоили совершенно смешную цену – 5 рублей на человека. Это с палаткой, питанием и водой. СССР – коммунизм.
Туда, в Степок, отправились моя мама с бабушкой, и дочерью подруги по имени Наташа и я с сестрой, которой тогда только исполнилось девять лет.

Естественно для автопарка, нам был подан бесплатный автобус…. Не нам одним, конечно, а всем, кто в Степок от автопарка направлялся.

Автобус был не один и вообще был полупустой. Я расположился на самом заднем сидении, куда ни кто не хотел садиться, боясь качки и начал наблюдать за происходящим в автобусе.
Наблюдал я, конечно, не открыто, а делая вид, что читаю книгу. Книга была большая, толстая и касалась физического микромира и теории относительности. А ведь я всегда представлял себе, что после Эйнштейна, я остался единственным представляющим устройство физической природы мира, всей Вселенной, от мега галактик, до кварков. И если кто думает, что в этом своём мнении я был тогда не искренен, пусть плюнет себе под ноги. Сейчас, конечно, у меня появились некоторые сомнения…. Но тогда…!
Ну а кроме этого я ещё окончил факультатив по истории дипломатии, ведя там тему Греции. Кроме прочего, это происходило после того, как я некоторое время посещал драмкружок дворца пионеров. К чему я обо всём этом, будет ясно абзацем позже.
Но продолжим.
Я держал книгу в руках и смотрел, как небольшое количество мальчиков, +- моего возраста, стало знакомиться с чуть большим количеством девочек подходящих для … по крайней мере, флирта. Хотя этого слова находящиеся в автобусе ребята не знали. В этом автобусе был рабочий класс, не мнивший себя новыми Эйнштейнами, Фрейдами, Жюль Вернами, Лео Штайнами и Жаками Кусто одновременно или даже раздельно.
Обладателей членских удостоверений читального зала, там не было.
Так вот эти юноши, знакомые и родственники работников автопарка, начали атаковать девочек, а я сидел и «читал».
Но дорога долгая. Часов девять.
Юноша, не проявляющий к ним, к девочкам интереса, этих девочек раздражал.
Сегодня, в гнусное время, девочки могли бы подумать, что этот юноша педераст. Но тогда, в рабочей среде Советского Союза о педерастии знали только из рассказов о тюрьмах. В тюрьмах педерастили насильно, это называлось – опускали. Опускали тех, кто очень провинился перед сокамерниками. Представить что можно стать педерастом добровольно, что мальчику будут нравиться не девочки, а мальчики, выходило за грани здравого смысла и никем не рассматривалось как возможное. И это, я считаю, было совершенно правильным.
Так вот, усевшийся на заднее сидение юноша, не проявляющий интереса к знакомству с девочками, с которыми ему предстоит провести почти месяц, выходил за рамки понимания этих девочек, раздражал, вызывал интерес и любопытство.
Заметив, что всё девичье население автобуса, через четыре часа моего непонятного поведения устремило на меня свои взоры, я стал «читать» ещё усердней.
Наконец любопытство двух девушек не выдержало, и они пошли на штурм.
— Что читаем?
— Очень интересная книга?
Задали вопросы две севшие вокруг меня девочки, чуть более младшего возраста. Лет по пятнадцать- шестнадцать.
— Очень интересная – Сказал я с воодушевлением. – Вот, пытаюсь найти ещё одну возможную симметрию, для кварков типа «очарование». Думаю, что динамически изменяющаяся, радиальная симметрия подойдёт.
Говорил я это так, как будто вчера рассмотрел с ними все остальные варианты симметрии кварков. Мысль о том, что меня поймают на откровенной ерунде, отсутствовала. Я был достаточно искушён и понимал, кто передо мной.
Девочки открыли рты.
Вообще тогда физики были в большом почете. Но вот так, запросто, в автобусе идущем на базу отдыха, встретить сумасшедшего физика, было не рядовым событием для девочек их круга.
— Расскажи об этом.
Моя приветливость воодушевила девчонок, и через три минуты, все остальные их ровесницы сидели вокруг меня.
Я уже не помню, какую ахинею я нёс…, а нёс я её вполне сознательно, но рассказывал я интересно. Интересно, тем более что гормоны, игравшие и у рассказчика и у слушательниц мини-лекции, только этому способствовали.
Сейчас мои сверстницы хрен бы начали меня слушать, начни я этот рассказ. Во-первых, я старый и больной, а во-вторых, теоретическая физика в современном мире ушла куда-то на задний план и стала уделом шарлатанов. Причём, не шарлатанов, решивших завоевать внимание окружавших его особ прекрасного пола, а шарлатанов выкачивающих деньги из казны государств и не оставляющих никаких возможностей на развитие настоящей науке.
Но не будем о грустном. Тогда шёл 1970 год, мне было семнадцать лет, и впереди была целая жизнь.
Так, окружённый девичьим цветником, под хмурыми, но вовсе не злыми взглядами ребят (девочек было больше, и они, ребята, понимали, что я калиф на час, хоть и это им было обидно), мы и въехали в рай земной, которым был палаточный лагерь немного южнее села Степок.

Картинка первая: Верблюд.

Вообще, если кто думает, что кроме девочек меня в то время ничего не интересовало, ошибается.
Нет, если бы я тогда знал, что такое жизнь, я бы не упустил ни одного момента. Но я был жуткий привереда. Мне нужно было такое…такое…, что впоследствии я на свою голову и находил. Но не будем о грустном.
А быт наш был довольно прост.
В больших палатках стояли раскладушки. Для молодёжи поясню. Раскладушка это такая из алюминиевых трубок конструкция. К трубкам цеплялись пружинки, а на пружинках держался плотный холст, на который клался матрас, на котором, застелив его простынью, мы спали. Естественно, раскладушка могла существовать исключительно как одноместная кровать. Хлипкое было сооружение. У нас была шестиместная палатка, в которой стояли пять наших раскладушек.
Я привык к раскладушке дома. Большую половину своей тогдашней жизни, я спал именно на раскладушке. Но дома, утром, раскладушку надо было складывать, а здесь она стояла постоянно. И это было в кайф.
Палаток было значительно больше, чем отдыхающих. И примерно треть палаток, была пуста. И все они были разноразмерные. На три, на четыре, на шесть, на восемь, на десять мест. В любое время автобусы могли привести новых отдыхающих, если бы такие нашлись.
Наш палаточный лагерь, был почти рядом со Степком. А на юг от него, еще примерно на метров шестьсот, развернулись палаточные лагеря других профсоюзных организаций.
Лагеря, чисто символически, огораживались проволочной сеткой. Но по берегу пройти было вполне можно.
Чем нас кормили, я уже не помню. Ели мы всё. Идеи что что-то можно не любить, в тех головах, или помнивших, что такое голод или воспитанных родителями, которые его прошли быть не могло. Но помню, что еды иногда не хватало для полной сытости и перекрытия той энергии, с которой мы отдыхали. Тогда в Степке покупались яйца и хлеб. Яйца варили, а чаще жарили на освобождающихся после обеда кухонных оборудованиях базы.
А по вечерам, рыбаки на шаландах, привозили нам мелких креветок. По рублю, за ведро. Креветок варили и радостно щелкали как семечки.
Компьютеров и телевизоров там не было, а были длинные вечера, под пение сверчков и плеск теплого моря. Если кто-то не знает, что такое счастье, так я только что его описал.

Но было и то, о чем в книгах раньше писать было не принято. Был туалет, или как её тогда называли – уборная.
Уборная представляла собой маленький, деревянный сарайчик, с дырой в полу, стоящий над выкопанной в песке ямой, метров за семьдесят от палаточного городка. Вглубь косы.
У каждого из палаточных лагерей, были свои один или два туалета.

Естественно, единственной одеждой, которую носило население палаточного городка, были плавки и купальники. Комаров там не было. Но по вечерам, кто-то одевался в спортивные штаны и рубаху. Но было так тепло, что и это казалось чем-то социальным.

Ну, так вот. Купальники у девочек были яркие. Они то и играли над ними злую шутку.

Неожиданно в жизнь палаточных городков, развлечением для мужиков, вошёл верблюд.
Верблюда звали Адам. Он был дикий. Говорили, что изначально он был очень добрый, и они с матерью приходили гулять из дачи Хрущёва, располагавшейся километров за десять к югу, от палаточных городков. Адам и его мать, там жили. Но однажды его мать съела паука и умерла. Не особенно разбирающиеся в этологии смотрители дачи, сожгли её на глазах у Адама. С тех пор Адам перестал быть добрым верблюдом и ходили слухи, что он кого-то покусал, а кого-то потоптал, хоть и не до смерти.

Но это слухи. А то, что видели мы, было совершенно другое.
Заметив издалека, яркий купальник, Адам бежал к туалету, в котором скрылась его обладательница, и часто успевал к тому моменту, пока она его покинет.
Когда обладательница яркого купальника выходила из туалета, не ведая об опасности, Адам срывал с неё верхнюю часть ее туалета, и тряс её головой. А девушка, оказавшаяся топлес, прикрывая руками грудь… обычно не очень тщательно, бежала к своему палаточному лагерю, на встречу с удовольствием наблюдавшими это зрелище мужиками, стоящими за оградой.
Некоторые девушки от этого «позора» страдали, а для некоторых, представлялась возможность продемонстрировать мужскому обществу свою грудь, когда ни кто не мог бы обвинить обладательницу голой груди, в аморальности. Думаю, таких было больше потому что, не желавшие этого выглядывали из туалета, а потом неслись к лагерю зигзагами и с такой скоростью, что Адам, даже не старался их догнать.

Лифчик, потом находили, стирали и опять использовали по назначению.

Но это развлечение, которое проходило всё же, не так часто как хотелось бы, подвигло меня на одну акцию.
Я сорвал ветку какого-то низкого растения, из тех которые ел Адам, и стал ходить за ним с этой веткой.
Сначала это Адама раздражало. Но когда он разворачивался, я старался всё равно быть позади.
Наконец он ко мне привык и перестал обращать на меня внимание и однажды, улёгся на песок.
Я подошёл и протянул ему ветку.
Он её объел.
Я сорвал ещё. Он опять ее объел.
Тогда я совершенно осмелел и взобрался между его двумя горбами.
Если кто никогда не сидел на двугорбом верблюде без седла сообщаю: Обнять бока верблюда, как бока лошади, невозможно. Сидя на нем с ногами в разные стороны я сделал почти шпагат. Ну не шпагат, но ощущение было примерно, как я никогда не делавший шпагат предполагал, почти такое же.
Адам стал пытаться достать мои ноги губами и возможно зубами. Я с той стороны, в которую он поворачивал голову, сгибал ногу назад.
Наконец Адам встал и пошёл. Сделав шагов двадцать, он опять лёг на песок.
Решив не испытывать судьбу далее я слез с животного сорвал ветку и протянул ему.
Он объел ветку, а я погладил его по носу.
За моим триумфом наблюдали обитатели всех лагерей прильнувших к проволочной сетке.
А я с чувством превосходства над всеми их обитателями, зашагал к себе в лагерь.
Многие фотографировали это мероприятие, но фоток я так и не получил.

Картинка вторая: Мина.

Как старший брат, я гулял по косе со своей сестрой.
Если бы сейчас, мне, живущему в Израиле, кто-то рассказал мне подобное, я сказал бы что это очень опасно. Но в то благословенное время, когда мир, казалось, был предназначен мне и для меня, и никакие опасности в этом моём мире мне не угрожали.
Мы ходили почти до дачи Хрущёва, переплывая проливчики. А это десять километров в один конец, без пресной воды, под ласковым солнцем Кириловки.

По дороге мы купались, пытались что-то найти интересное. Кто его знает, что море выбросит на берег.
И вот однажды мы обнаружили какой-то удивительно круглый камень. Сейчас бы я сказал, что камень напоминал диск дискобола, но тогда это была какая-то интересная штуковина, сантиметров двадцать пять в диаметре и сантиметров восемь по высоте в центре.
Мы захватили ее с собой, и пошли домой в лагерь.

В лагере я взял молоток и попытался очистить этот округлый предмет, от налипших на нее раковин.
Под раковинами была действительно какая-то округлая жестяная коробка.
Я решил отрыть ее именно так, как открывают консервы. Стал бить молотком по ребру.
Коробка открылась, и из нее посыпался какой-то белый порошок.
По центру коробки были пружинки с остряками с одно стороны.
Когда коробка открылась, остряки тут же отскочили. Я вынул пружинки и обнаружил, что они упирались в четыре патрона, засевшие по центру белого вещества.
— Мина. – С удивлением сказал наблюдавший за процессом разборки мужик. Разборку я, естественно произвел рядом с палаткой, где мы жили.
Оценить степень везения того… существовавшего тогда парня, сегодня я уже не могу. Такого не бывает.
Весь мир, был предназначен для этого парня и никакие опасности в этом, его мире, ему не угрожали.

Картинка третья: Яна.

Каким бы везунчиком я не был, с девушками мне не особенно везло. Ну, так я тогда думал. Причина булла даже не в девушках, а во мне самом.
Слишком я был переборчив.
Я нравился многим девушкам и знал это. Но те, кто нравился и более мне, меня отвергали. Было даже три случая, кода девушки которые меня отвергали, через некоторое время хотели отношений со мной. Но было поздно. Тот огонь, который горел тогда, когда меня отвергали угас, а просто со «спортивными» целями, мне никогда отношения были не нужны.
Но огонь!!!
Сегодня, когда об отношениях с женщинами мне можно начать постепенно забывать, я понимаю, что Яна была единственным светлым ликом, без единой, хоть маленькой тени, в моих отношениях с прекрасным полом.
Яна была на два года старше. Яна была единственной женщиной интересовавшей меня во всём лагере.
Даже сегодня, через такое количество лет, которых многим и прожить было бы за счастье, когда я ее вспоминаю, всё моё нутро наполняется чувством восторга.
Она была взрослой, но не была циничной.
Яна не была безумно красива. Она была симпатичной и обаятельной. Но самое главное, чего я потом так до конца почти и не встречал в женщинах, она умела говорить правду. Говорить правду всегда.
Как-то мы гуляли по берегу, и я плел ей чего-то о звёздах, постоянно думая, как затащить её в один из стогов, которые стояли за кинотеатром Степка, из которого мы возвращались по берегу.
— Сережа! Я вовсе не пай-девочка и твои знания астрономии меня интересуют мало. – Неожиданно сказала Яна повернувшись.
— Тогда пошли. – Сказал я и приготовился получить по морде.
— Да. – Сказала Яна. – Но сначала это.
Она притянула меня к себе и поцеловала.

Я никогда не делал этого в стогу. Я думал, нужно залезть на стог сверху и не представлял, как это сделать.
Оказалось из середины стога нужно вытащить немного сена, и она становиться ложем тех, кто пришёл доверить свои тайны именно этому стогу.
Кожа Яны, струилась тёплым шёлком. Грудь была мягкой и ласковой.
Потом мы бродили по берегу и говорили и о звездах и о стихах. Но теперь я говорил не с целью затащить, в стог, а говорил, раскрываясь как не перед кем до того. И Яна говорила о любимых книгах. Книги, которые нам нравились, были разные. Яна любила Мопассана, Золя и каких-то других французов. Но какое это имеет значение?
Но однажды мы ошиблись.
Мы решили не идти далеко в Степок, а заняться этим в одной из пустующих палаток.
И моя мама нас поймала.

Уж сколько нотаций я выслушал… сказать трудно.
— Мне двадцать семь, но я девушка! – кричала мне презрительно, дочь бабушкиной подруги.
— Наташа! В 27 это уже недостаток. – Грубил я в ответ.
Мои родные намекали мне на моральный облик Яны, но оскорблять её при мне, зная мой норов, всё же не решались.
Но хуже всего, что они что-то наговорили такого Яне, что при нашей встречи она сказала мне.
— Серенький! – так она ласкательно переделала имя Сережа – Я хочу, что бы ты знал. Мне с тобой было очень хорошо с тобой и до конца жизни я буду тебя помнить. Ты прекрасный и искренний романтик, и я хочу, что бы и меня ты никогда не забывал. Но в силу обстоятельств, мы не будем больше вместе. Сделать ничего не возможно. Но поцелуй меня в последний раз.
Потом, мне рассказали, что Яна приехала в Степок, чтобы провести месяц на море, перед свадьбой. Но что это меняет?
Яна осталась единственным светлым ликом, без единой, хоть маленькой тени, в моих отношениях с прекрасным полом.

Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в Google Buzz
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники

Комментарии

Степок — земной рай. — 2 комментария

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.


девять + = 15