Соседи.

В первом полуподвале, ближнем ко входу, жила семья Джим. Старших Джимов, дядю Володю и его жену, тетю Катю, я вообще не знаю. Жили они как-то тихо, интеллигентно, незаметно.
Их дочь, Линочка, была года на три, старше меня. Она и Владька из третьего полуподвала, ходили в ансамбль народного танца в дворце пионеров. Они ездили на конкурсы и были гордостью двора.

Старые фото

Линочка, я и Владька.

Линочка, потом стала врачом. Кажется хирургом. Если бы она не была старше, я бы уже тогда в нее влюбился. До сих пор она представляется мне образцом женщины, какой, как я представляю образец. Спокойная, не суетящаяся, мягкая характером и гибкая телом. Она не почти участвовала в наших играх в войну, а тогда это была главная игра. Следы войны были еще везде. Но об этом позже.
Я совершенно не помню, кто жил в следующем полуподвале. Вероятно, у них никого из детей не было.
А вот в следующем, жила семье Кудренко. Тетя Катя, по прозвищу Кудренчиха, ее муж, хромой дядя Ваня и сын Владька.
Дядя Ваня работал дрессировщиком, инструктором собак в тюрьме, которая располагалась в полутора километрах выше по ул. Чичерина.
Владька был тоже года на три-четыре старше меня. Он был веселым шалопаем, что не мешало мне иногда с ним драться. Я вообще дрался почти со всеми. Возраст значения не имел. Бывало я лез в драку с Юрокой Никифоровым, который жил с следующем полуподвале и был лет на восемь меня старше.
Одну такую драку я помню.
Юрка забрал мой кораблик, выпушенный мной после дождя, по ручью, текущему через двор, и сломав мачту, струганул из него ракетку для пинг-понга. Это происходило быстро у меня на глазах и мои возражения в расчет не принимались. Мне было лет пять.
Я бил его ногами по голени. Он схватил меня за шкирку и поднял над землей. Тогда я стал пытаться садануть его ногой в лицо.
Позднее мы подружились. Я носил записки его барышням, а он доставал для меня книги. Читал я быстро и книги были для меня главной ценностью в этой дружбе.
Его мать, тетя Зина, работала в мартене.
Потом шел мой полуподвал, о котором я уже рассказывал.
Добавлю только то, что он глубже других сидел в земле, зато с трех сторон в нем были окна. Окна были в каждой комнате и даже кухне, чего другие полуподвалы были лишены.

На верхнем этаже нашего дома, было всего три квартиры.
Самая крайняя была квартира записных евреев, Лищинер. У них был сын, Алик и дочь. Дочь звали Ида, и она была совсем взрослая. Старшего Лищинера звали дядя Коля, а его жену тетя Ева и у них был сын Алик. Алик иногда катал меня на раме велосипеда.
Вообще, зная о моем еврейском происхождении (а я о нем не знал) евреи нашего двора принимали участие в моем еврейском воспитании. Это касается в большей степени семьи Гуревич, рассказ о которой позже, и семьи, которая заняла место Лищинеров, когда те выбрались. Но об этом позже.
В следующей квартире жила семья Алки Марусич. То есть, для нас, дворовых ребят, главная в семье была Алка. Алка не уступала ни одному пацану, не в чем. Она была года на два старше меня и достаточно симпатична, но она была настолько пацаном, что ни каких эротических чувств, насколько я знаю, в нашей компании ни у кого не вызывала.
Алка, была просто, хорошим товарищем.

Старые фотографии - игры в войну

Игры в войну — пленная Алка и я.


У Алки была строгая и вредная мать, тетя Дора, и отчим Дядя Ваня. Дядя Ваня Герасимов,, воевал, дошел до Чехословакии.

Дальше, в последней квартире, жила тетя, Таня с дочерью Жанетой. Я называл ее тетя Жана. Она любила спрашивать, возьму ли я ее в жены, когда вырасту. Она была почти ровесницей моей мамы и о ней ходили разные слухи. Говоря современным языком, ходили слухи что тете Жана, устроила у себя в квартире притон, и мужики сидели в очереди в ее коридоре.
Я узнал об этих слухах позже, когда тетя Жана вышла замуж.
Вообще, вопросы секса перед нашей компанией не стояли. Как-то, когда мне было пять или шесть лет, Юрка Никифоров, принес статью об обязанностях супругов в брачную ночь, и мы, всей компанией, ее читали и запоминали на память, сидя на лавочке возле двора. С теорией проблем не было, поэтому и на практику мы смотрели без обычного юношеского ажиотажа.
Квартира тети Тани, находилась прямо над нами, и на ней наш дом заканчивался.
В следующем доме со входом от стены нашего дома, жила семья Гуревич. Глава семьи, дядя Абраша, его жена тетя Мура и сын Витька. Витька не входил в дворовую компанию. Во первых, он был старше меня лет на двенадцать, а во вторых он был баскетболистом сборной СССР. Дома его почти никогда не было, он летал на соревнования и когда в небе над домом пролетал самолет, мы махали ему рукой и кричали:
— Витька летит!!!
Тете Мура была белоруской, но так долго жила с дядей Абрашей, что уже было непонятно, кто из них больший еврей.
Дядя Абраша был водителем большого грузовика и уголь, поскольку топили мы углем, привозил нам он. Уголь хранили в сараях.
Кроме того, на пасху, дядя Абраша делал деревянную горку, и мы катали с нее крашеные яйца, по правилам, чье яйцо разбилось, переходит к хозяину яйца победителя.
А еще дядя Абраша, делал нам зимой, посреди двора, горку из снега, с которой мы катались на санках, пока не пришло время для значительно больших горок.
Тетя Мура и дядя Абраша, вообще заняли в моем детстве значительное место. Они выращивали гусей, набивая их кукурузными зернами.
Иногда, мама или бабушка, меня наказывали. Делали это так:
Одно окно из проходной комнаты, имело очень широкий подоконник и располагалось под потолком. Меня, трех, четырех летнего садили на этот подоконник. Спрыгнуть с него я не мог.
Тогда тетя Мура освобождала «заключенного», вытаскивая через форточку. У нее всегда находилось для меня интересное занятие.
Меня, после того как я родился, долго не стригли. У меня были золотые кудри. Но когда мне исполнилось 3 года, тетя Мура, с бабушкой, отвели меня на Клинчик, к еврейскому парикмахеру.
Клинчиком, назывался небольшой рынок, в конце Коперативной улицы.
Парикмахер собрал мои срезанные кудри и отдал бабушке. Странно, но я все это хорошо помню.
Однажды, мне было года три, тетя Мура отвела меня к Клебановым, евреям, которые жили на углу Философской и проспекта Пушкина (там потом была аптека) и те подарили мне прекрасный трехколесный велосипед. Такого у детей нашего двора, да и района не было вообще. Наверно я задавался.

В следующей квартире этого дома жила Пантелейка. Так мы называли старуху, которую взрослые называли Пантелеевна.
Имени ее я не помню, а скорее всего и не знал.
Пантелейке было за 90 и она регулярно ходила в церковь.
Когда был обмен денег, это больно ударило по материальному и моральному положению Пантелейки, поскольку она привыкла оставлять в церкви рубль. А после того, как ее пенсия с 300 рублей, уменьшилась до 30, она очень переживала, что не может по-прежнему оставлять там рубль.
Бедная бабка умерла не своей смертью. Она угорела.
В ее квартире из треснувшей грубы искра попала на перину. Когда ее вытащили, она еще шевелилась. Но толи скорая не смогла, то ли не захотела что-то делать, и Пантелейка умерла.
Но я в своем рассказе ее еще вспомню.
С другой стороны этого дома, жила тете вера с сыном Алькой. Алька был возраста Вити Гуревича, но не чем кроме силы (по сравнению с нами) не отличался.
Впрочем, он не был злым.
Потом, ближе к Чичерина, с отдельным маленьким двориком жили Коржи.
Вовка Корж был главным моим другом детства. Он родился 25 июля 1952 года, и всегда был командиром в нашей паре.
Его судьба сложилась иначе, чем моя и чем я мог себе представить.
Служил он в Дрездене, потом женился. Потом сидел и поменял фамилию Корж, на фамилию жены – Березин.
Потом сидел. Потом опять.
Его отец бывший полицай, Дядя Коля Корж, отсидел после войны пару лет. Но поскольку за ним не нашли ничего, чего бы он не делал при советской власти, он этими годами и отделался.
Он был прекрасным обивщиком и обивал сидения автобусов в автопарке, был радиолюбителем и пил. Последнее было его главным занятием, при любой власти. В средине 60х у него вырезали из-за рака горла, у него врезали связки и он пил, заливая в себя алкоголь через трубочку. После операции ему сказали, что у него есть еще пару лет жизни. Он прожил лет пятнадцать и умер не от рака, а под забором, под лавочкой находившейся за воротами двора, лютой зимой. Уснул пьяный дядя Коля, не дойдя домой и замерз.
Его жена, тетя Катя, гром баба, которая казалось, может одним мизинцем маленького, щуплого и хилого дядю Колю сковырнуть, была им регулярно бита и ходила с синяками.
Была у Коржей еще одна дочь, Валя. Она вышла замуж за военного и уехала с ним. Звали его, Олег Флирковский. Валя родила ему ребятишек. Когда они приезжали, нам с Вовкой было лет по шесть. Когда мы сорились, Олег серьезно разговаривал с нами и мирил. Он был ракетчиком на радиолокационной станции.            Года через три мы узнали что он заболел и умер. Валя осталась там, где Олег служил. Больше я о ней не слышал.
Последним домом во дворе был дом старого Коржа, отца дяди Коли.
Деда коржа боялись все. Он смачно матерился, и когда мы забредали на его территорию, мимо его дома, тоже можно было пробраться за сараи, гонялся за нарушителем с топором.
Старый корж никого не убил, и как я потом понял был очень набожным и человеком высокой морали но решительным.
Когда мы увидели, что в квартире у Пантилейки дым, все сразу растерялись. А дед Корж, схватив свой топор, за минуту высадил дубовую, закрытую изнутри дверь, и вынес на руках Пантилейку. Они были примерно ровесники, но дед Корж ходил в церковь только по праздникам.

Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в Google Buzz
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.


× 7 = тридцать пять