Дядя Яков.

Яков Исаакович Островский.Вчера 20 августа, 2015 года, умер дядя Яков, Яков Исаакович Островский.

Кем он был для меня? …
Нет, не так. Кто он есть для меня и кем будет до моей смерти, я попытаюсь рассказать в этих своих воспоминаниях, о нем и о себе.
Я никогда бы не решился на это, пока он был жив. Я был его учеником и воспитанником. Мне казалось, что я не полностью оправдывал то, что он в меня вложил. И мне очень не хотелось, что бы ему было стыдно за меня.
Но сейчас все это не имеет значения. Я сижу и плачу и надеюсь, что все-таки был не самым худшим его учеником. Учеником дяди Якова.

* * *

Тогда, в пятидесятом, я еще не родился, моя мама попала в веселую, но интеллигентную компанию. Привела ее туда, ее подруга, тетя Роза.
Тогда они еще небыли тетями. Они были веселыми озорными девчонками.
Моя мама была очень красива.
У нее был недостаток внешности. Нос. В детстве ей делали операцию и нос пострадал.
Но разве мужчины смотрят на нос?
У моей мамы, тогда ее называли Любка или Юлька, позавидовала бы и Гурченко, которую тоже называли то Люда, то Люся.
Талия моей мамы приводила в трепет окружающих настолько, что как рассказывала одна ее подруга, тетя Клара: «Когда твоя мама шла, мужиков можно было складывать штабелями».
Маме тогда было 19 и она начала встречаться с Яковом.
Тогда (это я для молодежи делаю сноску) «встречаться» вовсе не означало, заниматься сексом. Даже поцелуй считался чем-то таким, как сегодня воспринимается католический брак.
Встречаться означало ходить вместе на вечеринки, танцевать….(не в обнимку, конечно). Положенная на плечи рука, тогда воспринималась тем поколением, как нечто, что сегодня уже ни что не воспринимается.
Яков приходил к нам домой в гости. Мой не родной, но любимый дед Гриша Гайдуков, очень уважал Якова. Дед читал Якову свои стихи (которых я никогда не видел) и показывал свои картины. Картины были замечательные, но это небыли картины деда. Дед делал копии или подделки. Не знаю, что говорил ему Яков, но я знаю точно, такой мастер рождается раз в столетие. Картины ладно, но однажды он подделал бабушке паспорт. На первой странице. Нужно было быстро и он работал в поезде, на коленях. Она прожила с ним тридцать лет и кода паспорт меняли, милиция так и не поняла, почему в их данных одно, а в паспорте другое, но никакие просвечивания подделок не выявили. Но к этому моменту деда уже двадцать лет уже не было.

Наверно Яков деда не сильно ругал.

Но однажды Якову понадобилось куда-то уехать. Кажется, на практику. И за матерью следом стал ходить мой отец, бывший другом Якова и находившийся в той же компании. Он встречал ее из училища, где она училась и провожал домой, с вечеринок компании.
Не было никаких отношений. Вообще. Он ходил, а мама только ему это и позволяла.
Когда Яков приехал, он был (так говорят) в ярости. Он пришел к нам домой и мать пыталась объяснить ему, что никаких отношений с отцом нет и не было.
Яков сказал, что приличные девушки так себя не ведут и ушел. Тогда обиделась мать, и через месяц они с отцом расписались.

Их брак не продлился долго. Отец, по рассказам мамы, не хотел работать.
— Он ходил и читал Маркса. — Рассказывала мама.
И тогда, забрав меня и свою подушку, она вернулась в мой полуподвал.

Через много лет, когда я уже был взрослым, дядя Яков спросил,
— А что твоя мама говорит о нас с отцом тебе?
— Что вы зайцы придУрковатые. Она относит и меня, к этой же категории.
Для читателя поясню. «зайцы придУрковатые» тогда в устах моей мамы было как синоним андеграунда. Ну не практичные, занимающиеся чем-то, что к настоящей жизни отношения не имеет. Но это было вовсе не злобное отношение к тем, с кем расстался.
— Твоя мама, всегда, мне казалась очень умной и видишь, так оно и оказалось. – Ответил мне Яков, без иронии, похвалив, таким образом, маму.
В общем-то, мать была права. Мы все были «зайцы придУрковатые».

Я начал посещать отца, когда мне исполнилось восемь, и я сам мог добраться до его дома.
Лет в четырнадцать я встретил у отца Якова, о котором тогда не знал ничего.
Но лет в шестнадцать, когда отец перебрался ближе к центу, я стал видеть Якова чаще и однажды мы о чем-то поспорили.
Вообще я гениальный спорщик. И тогда не был начинающим. До нашей встречи с Яковом, до этого спора, уже лет пять, я просто не знал себе конкурентов.
Это было время, когда было принято спорить до конца, и не принято было переходить на личность или говорить, останемся каждый при своем мнении. Все, практически вся страна хотела добраться до сути. Я становился на любую позицию, даже на считавшуюся заранее проигрышной, и все равно всегда побеждал.
Но в этом споре с Яковом, я вдруг почувствовал себя цыпленком попавшим в ощип.
Яков не добил меня, из вежливости, а когда отец, после, поинтересовался, о чем был спор, ответил:
— Твой сын решил перетягивать со мной канаты.
Это, понимание Яковом ситуации, окончательно вселило в меня полное уважение к нему
А, через года три четыре (дядя Яков же, литературный критик), я попросил разрешения прийти к нему со своими стихами.
— Приноси все – ответил он.

* * *

Я вот сейчас подумал, что это первый текст, который я пишу с тех пор не рассчитывая получить одобрение у дяди Якова. Не будет больше не одобрения ни не одобрения.
Дяди Якова, уже нет. А я сижу и реву. Нажимаю клавиши, постоянно стирая слезы с очков.
Последнее время мы не виделись и практически не разговаривали. Так, иногда.
Но он был. Дядя Яков был. А значит, возможно, он когда-нибудь еще прочитает написанное мной.
Но уже нет.
Уже не прочитает.

А тогда, в свой первый раз, , я принес свои блокноты.
Дядя Яков долго читал, листал, а потом сказал:
— Выбери из этого три стиха, которые ты считаешь хорошими.
Я выбрал.
Он внимательно их прочел.
— Вот этот, – он указал мне на стих – писал не мастер и даже не кандидат в мастера, но выражаясь по шахматному, перворазрядник. А эти два, писал человек, не знающий правила хода. Понятно?

Да я понял. Нет, я не согласился, но не спорил.
Яков понял мои сомнения и начал задавать мне вопросы о том, что такое рифма, что такое ритм.
Яков приводил примеры и оказывается, я вообще этого ничего не знал.
Я вообще начал писать стихи странным образом. Товарищ по «двору», хотя жил он в другом дворе и был старше на два года, похвастался мне своими стихами. Потом оказалось, что это стихи не его, а его дяди, известного поэта, но тогда я решил, что если Валька (так звали друга) может, то как это так, что я не смогу? И начал писать. Оказалось, что это неизлечимый вирус и иногда не умирает даже со смертью самого автора.

За час с небольшим … а может и два (счастливые часов не наблюдают) я узнал о поэзии больше чем, если бы окончил литературный институт.
Тогда я этого осознать не мог.
Но главный урок, был впереди.
Однажды, когда мы с братом провожали Якова после того как он был в гостях у отца, я задал вопрос:
— А чем, кроме техники и звука хороший стих отличается от плохого?
Мы гуляли еще два часа, и я получил ответ. Я понял, я чувствовал это, я всегда знал, что это так. Но это было так блестяще сформулировано… точно, кратко ярко, что вопросов не осталось.
Я точно знаю, чем хороший стих отличается от плохого и вообще не стиха, а рифмовки графомана. Вопрос лишь в том удается ли мне или другому автору вытащить этот, второй и полутайный смысл, эту непрямую информацию так, чтобы она была видна не только ему.
— Дядя Яков! –обиженно спросил брат – А почему вы всегда на Сережины вопросы отвечаете так полно а на мои нет.
— Он спрашивает о существенных вещах.
Даже в этой похвале было воспитание. Он учился отличать существенные вопросы от похвалы.
А учил дядя Яков, не переставая, и я впитывал каждое его слово, как губка. Каждое предложение, которое он говорил, стоило книги.
Дядя Яков относился ко мне без особого «пиетета» через год, мне было запрещено показывать ему стих, если в нем была, хоть одна глагольная рифма и был, хоть один, ритмический сбой, который я не мог объяснить смыслом.
Я должен был принести стих, и сам сообщить, где в нем ритмический сбой и для чего он сделан.
Когда это было достигнуто, дядя Яков написал мне список поэтов и сказал, что прежде чем нести следующий стих, я должен прочитать все, что написал какой-то поэт из этого списка, и сдать ему экзамен.
Это правило долго не просуществовало, но стихи Пушкина, Маяковского, Блока, Есенина, Лермонтова (хотя последнего в списке не было) я прочитал все.
Но замысел дяди Якова сработал – я начал читать чужие стихи. Читал Гумилева, Ахматову, Цветаеву и прочел всего Пастернака, хотя описанное выше правило дяди Якова, уже перестало действовать.
Но однажды мне удалось довести и дядю Якова и отца, до гомерического хохота. Настолько они смеялись, после того, как я показал им начала поэмы, что брызгая слюной дядя яков полез под стол (маленький, квадратный, стоявший у него на кухне, в квартире на Ленина), а отец выскочил в комнату и прыгал попой по яковскому дивану.
Я просил объяснить мне, над чем они смеются, но дядя Яков только отмахивался и начинал еще больше хохотать.
Узнал я о причине смеха, приблизительно через месяц.
Придя с очередным стихом, я попросил все же объяснить, в чем была причина такого веселья.
Дядя Яков напрягся, что бы опять не начать смеяться.
— Понимаешь Сережа. Твой отец в молодости тоже писал стихи. Нормальные стихи. Но он никогда не относился к этому серьезно. Но была одна поэтическая область, где он приложил максимум усилий. Он искал и находил такие сочетания обычных слов в обыкновенных стихах, чтобы при этом читатель слышал слова… не совсем приличные. Пример. Вот если бы Есенин писал «Все пройдет, как… » о яблоках и дынях, так получилось бы «Все пройдет как с яблок или б-с-дынь». Но он старался и делал это специально. Но у него никогда не получалось это так хорошо как у тебя. Послушай, как читается то, что ты написал: «Где глади бунт, там пены бал» — «Где Гладь ибут, там Пен ибал». Осталось выяснить, кто такие Гладь и Пен.
Надо слушать то, что ты пишешь.

* * *

Следующим этапом нашего общения, была наука.
Однажды мой средний брат втянул дядю Якова в моральные разборки, в которых выяснилось что наше поколение, и я в частности, совсем не так воспринимает отношение мужчин и женщин, как это было у наших родителей.
С точки зрения отца, я должен был быть подвергнут полному моральному осуждению. Но не таков был дядя Яков.
Нет, дядя Яков, как и отец, считал, что меня нужно воспитывать, только он понимал, что прямая атака на мою распущенность, ничего не даст.
А нужно сказать, что я ни делал ничего, чего ни делали другие. Просто я этого не стеснялся и все делал открыто.
Но причем, вы спросите, наука?
Тогда дядя Яков дал мне список вопросов, как он считал морального свойства, которые я должен был обдумать и ответить.
Но я уже был его учеником.
Когда, через месяц я явился к отцу и дяде Якову, с написанными ответами на поставленные вопросы, отец только ахнул.
— Гляди-ка, этот подлец (не прямое применение слова) реферат по социологии написал.
Мои учителя были в растерянности. И я увидел, что в первый раз они не знают, что со мной делать.
Но ободренный словом «реферат», через месяц я принес еще один реферат, в котором совершенно убедительно доказал, что все пики развития цивилизации, происходят в моменты изменения отношения общества к форме брака и дозволенности промискуитета, как в одну, так и в другую стороны.
Мой реферат проанализировал брачные законы и их изменения, на всех известных континентах и во все времена. Я месяц просидел в библиотеке с брачными кодексами, а вне библиотеки читал и конспектировал «Происхождение семьи, частной собственности и государства».

На этот раз, дядя Яков понял (так он сказал), что я научился нестандартно относится к поставленным задачам, но все же убил результаты моего месячного труда, одной единственной фразой:
— И форма брачных отношений и взлеты и падения цивилизации, зависят не друг от друга, а от смены социальной формации и отношения к средствам производства. Если бы ты читал не только Энгельса, но и Маркса, ты бы это знал.

Маркса я (тогда) читать не стал, а заинтересовался отношением полов в природе.

* * *

Я прошел длинный и странный путь. Заинтересовавшись, полом и сообразив, что у людей он генетически не определен, я старался понять откуда он взялся в природе. Я прошел по некоторым математическим приложениям и вышел на физику. Протон и электрон, тоже ведь можно рассматривать, как половую принадлежность.
Дядя Яков и отец устроили мне встречу с Борисом Давидовичем Котляром, замечательным математиком, но еще более замечательным энциклопедистом.
Борис Давидович знал все. Если в ходе беседы заходил вопрос… ну, например о баптистах, он рассказывал всю историю, структуру их сегодняшних церквей и даже называл руководителей.
Что-то такое Борис Давидович увидел в моих вычислениях, и что-то такое сказал дяде Якову и отцу, что их отношение ко мне резко изменилось.
Я перестал быть в их глазах полуобразованным сыном рабочего района. Я почувствовал, что имею право…, что я получил право разговаривать на равных.
Теперь дядя Яков меня слушал. Он по-прежнему выставлял оценки, но это были уже не категорические оценки. Кроме того однажды он сказал, что я как барон Мюнхгаузен, сам вытащил себя за волосы.
Но я не наглел. У меня было свое мнение, но я продолжал внимательно слушать дядю Якова, и жалею, что времени его слушать, было отведено, так мало.
Сначала я уехал в Израиль, потом он в Германию.
Мы переписывались, переговаривались по скайпу, хоть и редко. Пару раз он приезжал в Израиль и это был для меня праздник.
Последнее время я писал книгу, а он угрожал ее прочесть. Когда я дописал, я отправил ее ему…
Но он уже умирал и мы сказали друг другу по скайпу всего несколько слов. Его душил кашель. Он задыхался.
Я не мог решиться позвонить еще, потому что каждое произносимое слово причиняло ему страдания.
И с ужасом ждал страшного известия, и оно пришло.

Я, конечно, очень старался, но не я вытащил себя за волосы, как барон Мюнхгаузен. Меня вытащил дядя Яков.

Я не представляю, что бы со мной было, и каким бы я стал без него. Каждую свою новую мысль я сверял с тем «а что бы сказал дядя Яков?».
Это не значит, что я не делал чего-то, за что бы мог получить его отрицательную оценку. Но когда я что-то делал, то угроза этой оценки, незримо присутствовала во всем.

Теперь его не стало.
Я еще не представляю, что такое мир, без дяди Якова. Мне это еще только предстоит узнать. Но это уже другой мир и другая вселенная.
Та моя вселенная, опять осталась позади.
Когда я выйду из своей внутренней шивы, так евреи называют дни скорби, меня будет ждать новый мир и новая вселенная, но в этом мире все равно, до последнего моего дыхания все равно будет жить и дядя Яков. Но в этом мире, он будет жить только во мне и в тех, кто как я был им создан.
Я всегда очень боялся, что я сделаю, что-то такое, из-за чего дядя Яков со мной поссорится. Теперь мне не надо этого бояться, и я сижу, пытаясь попасть по нужным клавишам, потому что слезы застилают мне глаза.

Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в Google Buzz
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.


восемь + 4 =